Нет, отвечает он. Я не чувствую себя виноватым.

Молодец, говорю я. Наверное, именно поэтому ты такой победитель.

Я никого не победил, говорит Чад. Пока еще не победил, Джолион.

Я смеюсь и отпиваю виски. Стул скрипит, Чад перемещает свою мускулистую фигуру в новое положение, изображает непринужденность.

Чем ты занимаешься, черт тебя подери? — спрашиваю я, разводя руки на ширину его плеч, его груди. Стал супермоделью?

Чад расплывается в улыбке. Нет, Джолион, просто я соблюдаю диету и поддерживаю форму. Кстати, преуспел я неплохо. А ты? Ты все-таки стал адвокатом? Борцом за справедливость, защитником сирых и убогих — кажется, ты так говорил?

Я пошел другим путем, отвечаю я.

Чад смеется и машет рукой. Да ладно, нам нужно обсудить более важные вещи, говорит он. Через три дня — твой день рождения. Точнее, через два с половиной.

Через два с половиной дня? Я усмехаюсь. Надо же, какая точность! Ужасно смешно… Я хохочу так, что все мое тело сотрясается, приходится шлепнуть себя по бедрам. Извини, Чад, с трудом говорю я, стараясь взять себя в руки. Просто… это такая шутка, не обижайся.

Чад привстает. Его улыбка кажется натужной, в глазах неуверенность. Тогда ладно, Джолион, пусть победит сильнейший, говорит он, протягивая мне руку.

Я нехотя отвечаю.

И когда мне кажется — Чад вот-вот уйдет, он глубоко вздыхает, задерживает мою руку в своей руке чуть дольше, потом выпускает ее и говорит: Джолион, что бы ни случилось, ты ведь понимаешь, в этом больше нет ничего личного? Я хочу убедиться, что ты понимаешь.

Хочешь сказать, раньше личное было, а теперь его нет?

Чад снова садится. Наверное, было, говорит он, ставя локти на колени. Конечно, дело не в деньгах, деньги все-таки ничего не объясняли до конца. В какой-то степени было связано с Эмилией, а в какой-то — с Дэ. Или, наверное, я просто больше всего на свете хотел победить тебя. В этом нет ничего необычного, правда, Джолион? Как тебе известно, во многих семьях отцы скорее умрут, чем позволят сыновьям хоть разок победить их. Люди готовы проиграть кому угодно, только не родным братьям или сестрам. Наверное, такой мотив называется личным, да?

А теперь? — спрашиваю я.

Теперь — ты понимаешь, в чем дело, говорит Чад. Разумеется, суть в том, чтобы избавиться от «Общества Игры».

Тогда давай заключим пакт, говорю я.

Чад смеется. Я тоже об этом подумал, говорит он. И если бы мне показалось, что все получится… но ничего не получится, Джолион, они тогда просто начнут преследовать нас обоих… Кстати, тебе-то чего здесь терять? Он показывает рукой на грязь и беспорядок и извиняется. Потом Чад отводит глаза в сторону и продолжает: если честно, жаль, я не проиграл четырнадцать лет назад. Тогда я еще многого не знал. А сейчас знаю. Вдруг он снова поворачивается ко мне лицом. Ты тоже получаешь письма, написанные зелеными чернилами?

Какие письма?

Ты шутишь, да? Чад фыркает. «Какие письма»! Скажи, Джолион, что тебе вообще известно об «Обществе Игры»?

Ничего, отвечаю я.

Ничего? Тогда чего ты боишься? От чего прячешься?

Мне хочется ответить: у меня есть на то свои причины, Чад, уж ты поверь. Мне очень даже есть чего бояться. Когда-нибудь я дам тебе почитать. Сразу листай до той главы, которая следует за нашей встречей, и ты все поймешь. Но вместо этого я спрашиваю: Чад, о каких письмах ты говоришь?

Об анонимных письмах, отвечает он. О многочисленных письмах, написанных зелеными чернилами, в них содержатся некие намеки на «Общество Игры». Мне кажется, их пишет либо Длинный, либо Коротышка. А поскольку они явно рассчитаны на то, чтобы запугать меня, скорее всего, их сочиняет Длинный. Ведь он болеет за тебя, Джолион.

Болеет?.. Что? Чад, я понятия не имею, о чем ты тут говоришь.

Чад несколько раз мигает и вдруг возвращается и снова садится. Джолион, ты, наверное, шутишь. Неужели ты не знаешь, кем мы для них были? Если ты даже этого не знаешь, ты не знаешь почти ничего. Он смотрит на меня и надеется угадать, понимаю ли я что-нибудь из его слов.

Я пожимаю плечами.

Чад закрывает голову руками, бормочет и качает головой. Бормочет, бормочет, качает. Отрывает руки от лица. Джолион, мы были игрой для них. Они играли, а мы были их фигурами. Слонами, ладьями, пешками. Длинный болел за тебя, Коротышка — за меня. Так что если выиграешь ты, выиграет и Длинный. Если выиграю я, то приз получит Коротышка. Неужели ты даже этого не знал?

Я качаю головой и спрашиваю: откуда у тебя-то такие сведения?

Из писем, конечно, отвечает Чад, но как-то нехотя, это заставляет меня усомниться в его правдивости. Вначале их было девять, продолжает Чад, все члены клуба богатых мальчиков. Им некуда было девать деньги, они скучали и мечтали найти для себя какую-нибудь забаву. И Длинному пришла в голову замечательная мысль. Изумительная Игра, которая изменяет жизнь. В похожую игру они играли в школе-интернате, чтобы скоротать время. В подробности меня не посвящали, продолжает Чад, но кое-что я выяснил. Победитель получал приз. Но «Общество Игры» не победило. Вот почему им пришлось кого-то искать. Искать игроков вместо себя — вот какую цену им назначили за поражение.

Тогда кто же победители? — спрашиваю я.

Понятия не имею, отвечает Чад. Но все они были богатыми, все из состоятельных семей. Молодые, умные, обладавшие обширными связями. Деньги для них ничего не значили. Поэтому на карту ставили нечто гораздо более ценное: власть. Проигравший становится должником победителя до конца жизни. Какие бы посты они ни занимали, кем бы ни стали в жизни, они обязаны поддерживать победителя, помогать ему. Даже члены правительства, влиятельные банкиры, газетные магнаты, промышленные бароны… выполняют просьбы победителей, поддерживают их, не задавая лишних вопросов. Ты должен понять, Джолион, наша Игра по сравнению с их игрой была пустяком, мелочью.