– Леа, что с тобой?

– Ничего, простая слабость. Я немного устала. Ты не проводишь меня в какой-нибудь спокойный уголок? И не принесешь стакан воды?

Клод засуетился и отвел ее подальше от шума, в тень дерева на полдороге от дома к танцплощадке. Бережно он усадил Леа на скамейку.

– Не двигайся, отдохни, я сейчас вернусь.

Как только он отошел, Леа вскочила и побежала к дому. Там вошла в оранжерею, предмет гордости Белых Скал. Влажный воздух обволакивал тело. Звуки оркестра доносились сюда отдаленным шумом. Самые экзотические растения ползли по полу, взбирались к застекленным сводам. Среди зелени вилась каменная дорожка. Он вела к искусственному гроту, с камней которого свисали гроздья орхидей. В вестибюль усадьбы отсюда выходила дверь. Леа ее толкнула. В большой гостиной звучали голоса ее отца, дяди Адриана и месье д'Аржила. Она прислушалась. Похоже, Лорана с ними не было. Его не было и в библиотеке, и в малой гостиной. Она вернулась в зимний сад. В воздухе носился аромат легкого табака – сигарет Лорана. В полумраке рядом с высокой вазой, из которой выползали длинные стебли белых цветов с навязчивым запахом, мерцала красная точка.

– Леа?… Ты?… Что ты здесь делаешь?

– Я искала тебя.

– Неужели тебе так надоели поклонники, что ты убегаешь с праздника? – подходя, спросил он. Как красив он был в этом тусклом, падавшем ему на лицо свете! Разве можно его не любить? Она протянула руку.

– Лоран…

Словно не заметив ее волнения, он взял в руку ее нервные пальцы.

– Что случилось?

Леа провела языком по пересохшим губам. Ее рука трепетала в ладони Лорана. Она почувствовала, что и его бьет дрожь! Спазм отпустил горло, чувственная волна пробежала по всему телу, и, полуприкрыв глаза, она прошептала:

– Я люблю тебя.

Она испытала огромное облегчение, едва выговорив эти слова. Ее лицо с полузакрытыми глазами потянулось к мужчине в ожидании поцелуя. Но его не последовало. Открыв глаза, она на шаг отступила.

Лоран выглядел ошарашенным и недовольным. Таким бывал отец, когда она совершала какую-нибудь глупость. Что особенно удивительного она сказала? Ведь не мог же он не догадываться, что она в него влюблена, раз он за ней ухаживал, а она эти ухаживания принимала? Почему он молчит? Он улыбнулся. "Фальшиво", – подумала она.

– …Ничто не доставляет мне большую радость, чем твоя дружба, моя маленькая Леа…

О чем он говорит? О какой еще дружбе?

– …твои ухажеры начнут ревновать…

Что такое он несет? Я же призналась ему в любви, а он мне говорит о воздыхателях?

– Лоран, – воскликнула она. – Перестань меня поддразнивать. Я тебя люблю, и ты это знаешь. И тоже меня любишь.

Пахнувшие табаком пальцы прикоснулись к ее губам.

– Леа, замолчи. Не надо говорить вещей, о которых потом пожалеешь.

– Никогда, – выкрикнула она, отталкивая прижатую к ее губам руку. – Я тебя люблю и хочу. Я желаю тебя столь же сильно, как и ты меня. Посмей только возразить, посмей сказать, что меня не любишь!

Леа никогда не забыть потрясенного лица Лорана. Казалось, перед ее взором рождается и одновременно исчезает целый мир. За обладание этим созданным для спокойной, безоблачной любви умом сцепились радость и страх.

В те мгновения красота Леа была поразительной. Все в ней ждало поцелуя: и растрепавшиеся от гнева волосы, и оживленное лицо, и сверкающие глаза, и припухшие губы.

– Отвечай. Ведь ты меня любишь, не так ли?

– Да, люблю, – с трудом прошептал он.

От озарившей ее радости Леа стала еще прекраснее.

Молодые люди обнялись, а их губы сомкнулись в пугающе жадном поцелуе. Вдруг Лоран оттолкнул ее. С полуоткрытым влажным ртом Леа изумленно на него посмотрела.

– Леа, мы сошли с ума. Забудем об этом.

– Нет, я тебя люблю и хочу выйти за тебя замуж.

– Я же должен жениться на Камилле.

Растерянно глядевшие на него фиолетовые глаза постепенно темнели.

– Но ты же меня любишь! Если брак тебя пугает, давай уедем. Хочу только одного – жить с тобой.

– Это невозможно. Отец объявил о моей помолвке с Камиллой. Если я порву помолвку, это убьет их обоих.

Леа ударила его в грудь кулаком.

– А ты не боишься, что умру я?

Эта фраза заставила Лорана улыбнуться. Он взял Леа за плечи и, покачивая головой, сказал:

– Нет, только не ты. Ты сильная, тебя ничто не может задеть. Есть в тебе инстинкт жизни, которого совершенно лишены Камилла и я. Мы принадлежим к слишком древнему роду. Наша кровь оскудела, наши нервы изношены. Мы нуждаемся в покое наших библиотек… Нет, дай мне высказаться. Камилла и я похожи, мы одинаково рассуждаем, любим один и тот же строгий, посвященный знанию образ жизни.

– И я тоже люблю учиться.

– …Конечно, – продолжал он устало. – Но тебе очень скоро со мной наскучит: ты любишь танцевать, любишь флирт, шум, свет, все, что я не переношу…

– Разве ты не флиртовал со мной?

– Нет, не думаю. Моя ошибка в том, что я слишком часто с тобой встречался, слишком часто оставался с тобой наедине…

– …и заставил меня поверить в то, что влюблен.

– Этого я не хотел. Мне доставляло столько удовольствия видеть, как ты живешь… такая свободная, такая гордая… такая прекрасная… я был спокоен, совершенно не думая о том, что ты способна заинтересоваться таким скучным человеком, как я.