Шрифт:
– Нет!
Она с воплем высвободилась.
Что же она вытворяет? Просто сошла с ума! Позволить мужчине, которого презирает, которого предпочла бы видеть мертвым, обнимать ее! И это, будучи влюбленной в другого! Если бы еще эти отвратительные поцелуи не доставляли ей удовольствия!
– Негодяй!
– Ваш лексикон не богат. Совсем недавно вы говорили то же самое другому.
– Вы невыносимы.
– Сегодня. А завтра?
– Никогда! Лучше пусть начнется война, только бы вы исчезли!
– Что касается войны, то ваше желание исполнится. Но не слишком рассчитывайте на мое исчезновение. У меня нет намерения оставить свою шкуру в этой заранее проигранной войне.
– Трус! Как только вы можете такое говорить?
– Не вижу, что трусливого в ясности мысли? К тому же такого же мнения придерживается ваш дорогой Лоран д'Аржила.
– Не оскорбляйте человека, великодушия которого не способны понять.
Даже грубое слово не задело бы Леа сильнее этого громкого хохота.
– Вы мне отвратительны!
– У меня только что сложилось иное впечатление.
Собрав остатки своего достоинства, Леа вышла, хлопнув дверью.
У подножия широкой, ведущей в покои лестницы, посреди выстланного белым мрамором вестибюля Леа металась, как человек, не знающий, куда же ему приткнуться.
Из-за стены кабинета месье д'Аржила донеслись возгласы, чьи-то восклицания. Внезапно дверь с силой распахнулась. Леа отскочила в тень портьеры, скрывавшей идущую в подвал лестницу. В центре вестибюля находились Лоран д'Аржила и Франсуа Тавернье.
– Что происходит? – спросил Тавернье.
– По радио передают обращение Форстера о насилии над Данцигом, а также "о согласии на воссоединение с рейхом".
Лоран д'Аржила был так бледен, что Франсуа Тавернье спросил с большей иронией, чем ему самому хотелось бы:
– Вы не знали?
– Знал, конечно, но мой отец, Камилла, отец Адриан, месье Дельмас и некоторые другие условились сохранить это известие в тайне, чтобы не портить последний праздник мирного времени.
– Ба, раз уж вы думаете, что так будет лучше… А Польша? Что сообщают о Польше?
– С 5.45 утра бои идут по всей линии фронта, а Варшава подверглась бомбардировке.
Вбежали Жан и Рауль Лефевры.
– Только что из Лангона вернулся Венсан Леруа – объявлена всеобщая мобилизация.
За их спиной толпились встревоженные гости, стремившиеся услышать подробности. Некоторые из женщин уже плакали.
В сопровождении отца Адриана и Пьера Дельмаса из своего рабочего кабинета вышел месье д'Аржила. Внезапно ссутулившийся, он бормотал:
– Друзья мои, друзья мои.
Через открытую дверь кабинета послышалось потрескивание радиоприемника, затем зазвучали немецкие, польские голоса, пока, наконец не стал слышен более отчетливый голос переводчика.
Кто-то прибавил громкость.
"Мужчины и женщины Данцига, пришел час, наступления которого все мы желали вот уже двадцать лет. С сегодняшнего дня Данциг вернулся в лоно великого немецкого рейха. Нас освободил наш фюрер Адольф Гитлер. Впервые знамя со свастикой развевается над общественными зданиями Данцига. Начиная с сегодняшнего дня, оно также развевается над всеми бывшими польскими зданиями и в порту".
Пока диктор комментировал согласие Гитлера на возвращение Данцига в рейх и описывал народное ликование, украшенные флагами памятники, среди немногочисленных собравшихся царило безмолвие.
Словно разговаривая с самим собой, отец Адриан прочитал:
"Статья первая: конституция вольного города немедленно утрачивает силу".
Невозмутимый голос диктора продолжал: "Сегодня утром Германия начала военные действия против Польши".
– Это война, – умирающим голосом произнесла, падая в кресло, Бернадетта Бушардо.
– Ох, Лоран!
Камилла бросилась в объятия своего жениха. Глаза ее были полны слез.
– Не плачь, дорогая, все закончится очень быстро.
Стоявшая совсем близко Леа смотрела на них. В общем переполохе никто не обратил внимания на ее бледность, на ее рассыпавшиеся волосы. Она уже забыла о сцене в зимнем саду, о своей отвергнутой любви, думая только о возможной гибели Лорана.
– А я-то предполагал, что вы его ненавидите, – шепнул ей на ухо Тавернье.
Покраснев, Леа обернулась и свистящим полушепотом ответила: