Шрифт:
На белом платье появились красные пятнышки. Не пытаясь прикрыть обнаженную, залитую кровью грудь, она ошеломленно опустила голову. Затем странно посмотрела на свои пальцы. И тогда пронзительно закричала.
– Заткнись, грязная тварь! – рявкнул офицер.
Выплеснутый ей в лицо коньяк обжег глаза и ноздри, остановив ее вопль. От запаха спиртного ее затошнило. Она наклонилась, и ее вырвало. Она не заметила движение офицера. Ударом сапога прямо по животу ее отбросило к колонне.
– Дрянь, она меня всего загадила!
С этого мгновения мир утратил свои очертания: и муж, валявшийся на полу, и она сама в собственной блевотине, и ее отец, которого волокли за длинные седые, постепенно красневшие волосы, выкрики, свистки, сирены, наконец, последние слова, услышанные уже после того, как за ней захлопнулись дверцы машины скорой помощи.
– Помилуйте, это же евреи…
– И что дальше? – переспросила Леа.
– А дальше, – произнес мягкий голос Сары Мюльштейн, – их бросают в лагеря, истязают, убивают.
Леа с недоверием посмотрела на нее, но темные глаза были искренни.
– Простите меня, я не знала.
9
На следующий день Леа разбудил звонок Лорана, приглашавшего вместе пообедать в "Клозери де Лила”. Леа не сомневалась в том, что еще до наступления вечера он станет ее любовником. Одеваясь, выбрала шелковое белье цвета "сомон" с оторочкой из кремовых кружев. Было свежо, и она надела черное шерстяное платье-рубашку с белым пикейным воротничком, придававшим ей вид школьницы. Расчесала волосы, оставив их свободно ниспадающими на плечи. По ее мнению, их золотой ореол удачно контрастировал с ее строгим обликом. На плечи накинула сшитое портным из Лангона драповое пальто и решила после многочисленных проб не надевать шляпку.
Приехала она слишком рано и пешком поднялась по бульвару Сен-Мишель. Прогулка ее оживила, и она вошла в ресторан с сияющим лицом.
И строгие деревянные панели, и обитые бархатом скамьи, и бармен, виртуозно обращавшийся со сверкающим шейкером, – все ей здесь понравилось. Она оставила пальто в руках гардеробщицы. Лоран, с озабоченным видом читавший "Фигаро", ожидал ее у бара. Он заметил Леа лишь после того, как она села напротив.
– Дурные новости?
– Леа, извини меня, – сказал он, делая вид, что намерен встать.
– Сиди. Я так счастлива, что тебя вижу.
– Здравствуй. Выпьешь чего-нибудь?
– То же, что и ты.
– Официант, пожалуйста, портвейн.
Заранее покорная всем его желаниям, Леа влюбленно на него посмотрела.
Подошел метрдотель.
– Месье, ваш столик готов. Не хотите ли пересесть?
– Да. Нам будет там спокойнее. Пусть туда перенесут и бокал мадемуазель.
Едва они сели, как официант принес портвейн, а метрдотель протянул им карту.
– Сегодня, месье, день без мяса и пирожных, – сказал он таким огорченным тоном, что Леа едва не прыснула от смеха. – Но у нас есть превосходная рыба.
– Чудесно. Ты не хочешь устриц на закуску? Последние в сезоне и здесь всегда очень хороши.
Поднося рюмку к губам, Леа сказала:
– Ну и хорошо.
По совету официанта Лоран с редким для винодела безразличием выбрал мерсо.
"Каким усталым и озабоченным он выглядит", – подумала девушка.
– Что-то не так?
Лоран посмотрел на нее, словно стремясь запечатлеть в памяти каждую черточку ее лица. Под этим пристальным взглядом Леа расцвела.
– Ты очень красива… и очень сильна.
Брови Леа вопросительно поднялись.
– Да, ты сильная, – продолжал он. – Не мучаясь вопросами, ты подчиняешься собственным порывам. Ты, как зверек, лишена всякого нравственного чувства и не заботишься о последствиях ни для себя, ни для других.
К чему он клонит? Чем предаваться философствованию, лучше бы признался ей в любви.
– Но я, Леа, не такой, как ты. Мне хотелось тебя увидеть, чтобы сказать о трех вещах и попросить об одной услуге.
Им подали устриц, затем вино. Любовь отнюдь не лишала Леа аппетита, и она жадно набросилась на устриц. Забыв о еде, Лоран замолчал и растроганно наблюдал за ней.
– Ты был прав. Они очень вкусны. А ты не ешь?
– Я не голоден. Хочешь еще?
– А можно? – с жадностью, вызвавшей улыбку на хмуром лице Лорана, спросила Леа.
– Что же ты хотел мне сообщить?