– Ничего существенного. Рейно желал бы добиться от английских военно-воздушных сил новых самолетов. Их он не получит. Не добьется он и того, чтобы блокированные в Дюнкерке французские войска были вывезены одновременно с британскими.

– Зачем же тогда эта встреча?

– Чтобы не терять контакт, чтобы уточнить позицию союзников, в частности в отношении сепаратного перемирия.

– Сепаратного перемирия?

– Об этом говорят. Лучше думайте о чем-нибудь ином. Хорошенькой женщине нет смысла ломать голову над такими проблемами. Они – дело сугубо мужское, – привлекая ее к себе, сказал он.

Она не сопротивлялась, глядя на него так, как прежде никогда не смотрела.

– Малышка, мне бы не хотелось, чтобы с вами что-то случилось.

Он не поцеловал ее на прощание, и Леа выглядела разочарованной. Ее гримаска заставила его улыбнуться.

– На сегодня хватит. Сейчас же займусь поисками машины. Через пару дней дам вам знать. Послушайте, чего хочет доктор Дюбуа.

Не ответив, Леа вышла из комнаты.

– А вы не слишком торопились! Вы считаете, мадемуазель Дельмас, что у меня нет других дел, кроме как вас дожидаться? – воскликнул доктор при виде входившей в гостиную Леа.

– Извините, доктор. Я предполагала, что вы у мадам д’Аржила.

– Мадам д’Аржила чувствует себя превосходно. Речь не о ней…

Леа радостно вскрикнула:

– Значит, мы можем ехать!

– Это было бы возможно, не откажись мадам Лебретон от своих обязанностей под ерундовым предлогом.

– Ерундовые предлоги! – возмутилась сиделка, присутствия которой Леа не заметила. – Я узнаю, что мой тяжелораненый зять находится в Бретани, а моя дочь с двумя детьми хочет, во что бы то ни стало к нему ехать. И это вы называете ерундой?

– Ваша дочь достаточно взрослая, чтобы путешествовать без матери, – сердито произнес врач.

– С детишками трех и пяти лет? Сразу видно, доктор, что у вас никогда не было детей.

– По нынешним временам я только рад этому.

– Мадам Лебретон, вы же не можете бросить Камиллу одну, я же не способна за ней ухаживать, делать уколы.

– Мне очень жаль, но мне надо думать о собственной семье. Поместите ее в больницу.

– Вам прекрасно известно, мадам Лебретон, что сейчас в больницах нет мест, а некоторые из них вообще эвакуированы, – сказал доктор.

– Ничего не могу поделать, – сухо ответила сиделка. – Сегодня вечером я поездом еду в Ренн. Мадемуазель Дельмас, пора делать укол мадам д'Аржила. Если угодно, я покажу вам, как это делается. Ничего сложного.

Когда в сопровождении доктора Дюбуа обе женщины вошли в комнату Камиллы, Сара Мюльштейн еще была там.

Врач постарался взять веселый тон:

– Мадам Лебретон по семейным причинам вынуждена нас покинуть. Она сейчас покажет мадемуазель Дельмас, как сделать укол.

Побледнев, Камилла слабо улыбнулась.

– Надеюсь, мадам, – сказала она, – что причины не слишком серьезны. Благодарю вас за заботу. Бедная моя Леа, я доставляю тебе все новые хлопоты.

– Повернитесь, – пробрюзжала сиделка, подготовившая шприц.

Сара и врач отошли, а мадам Лебретон объясняла Леа:

– Посмотрите, это совсем не трудно. Быстро вводите иглу… медленно нажимаете…

Париж пустел.

Бомбардировка в понедельник, 3 июня, аэродромов Орли, Бурже и Виллакубле, заводов Ситроена и жилых домов в XV и XVI округах унесла около трехсот жизней. С раннего утра первые автомашины стали покидать город в южном направлении. Однако основная масса парижан ринулась к Лионскому и Аустерлицкому вокзалам, смешиваясь с потоком беженцев с севера и востока.

На площади Ссн-Сюльпис, которую Леа пересекала по пути в мэрию за карточками для трех обитательниц дома на бульваре Распай, царили оцепенение и тишина, в общем-то, типичные для августа. Без наклеенного внутри на карточку желтенького листочка талонов не выдавали сахара. Уже становились редкостью молоко, кофе и сливочное масло; нельзя было не задуматься над тем, что же люди вскоре будут есть на завтрак.

После двух часов ожидания Леа вышла из мэрии в сквернейшем настроении. Устав от долгого стояния в воняющих жавелевой водой, старой бумагой и потом коридорах, она присела на скамейку лицом к фонтану и плотнее запахнулась в плащ, который позаимствовала у Камиллы. Было совсем не жарко, угрожающие дождем облака проносились по небу, откуда каждое мгновение могла низринуться смерть. С раздражением вспоминала она о спокойствии Камиллы, когда завыли сирены, послышалось гудение самолетов, а потом и взрывы бомб. Леа настаивала на том, чтобы они спустились в подвал здания, превращенный в бомбоубежище. Но упрямица ничего не хотела слышать, заявляя, что предпочитает опасности быть заживо погребенной возможность видеть, как приходит смерть. Леа осталась с ней, зарыв голову в шелковые подушки, с гневом в душе; страх сводил судорогой живот.

А Франсуа Тавернье все не подавал признаков жизни! Невозможно, чтобы он отправился на фронт, не повидавшись с ней снова и, тем более, не сдержав обещания найти для них средство покинуть Париж. Уже наступило 6 июня.

– Вот эти нахмуренные брови явно не предвещают ничего хорошего, – сказал присевший рядом мужчина.

Леа уже хотела его осадить, как узнала Рафаэля Маля.

– Кого я вижу! Здравствуйте, так вы не уехали?

– Куда?

– Ну, хотя бы ко всем чертям!