– И куда же?

– В Тур, конечно, куда перебралось и правительство. Если хотите, заберу вас с собой.

– Не говорите глупостей. Я и сама уезжаю через два дня.

– Где-то мы окажемся через пару дней? Присядьте, пожалуйста. Не обращайте внимания на беспорядок. Не хотите чаю?

– Предпочла бы что-нибудь прохладное.

– Не думаю, чтобы у меня что-то такое было, разве что вы пьете виски? Хозяин квартиры оставил мне два ящика. Один я уже выпил.

– Хорошо. Я еще никогда его не пила.

– Чувствуйте себя, как дома.

Леа огляделась. Гостиная, где она находилась, была заставлена всевозможными китайскими безделушками, среди которых одни вещи отличались редкостной красотой, как, например, длинный лакированный сундучок цвета «скарабея», а другие, вроде пестро раскрашенных фигурок, поражали редкой безвкусицей. Она подошла к открытому балкону, выходившему на Тюильри. Рафаэль с двумя стаканами янтарного напитка присоединился к ней.

– Пью за вашу красоту.

Леа, улыбнувшись, кивнула и подняла стакан. Выпив, сделала гримасу.

– Вам не понравилось?

– Странный вкус.

– Попробуйте еще. Вы увидите, к нему быстро привыкаешь.

Опираясь на балюстраду балкона, она неторопливо допила стакан. Тошнотворный запах черного дыма заставил ее сморщить нос.

– Что это? – спросила она.

– Горит с раннего утра где-то в районе Булонского леса. Давайте выпьем еще.

Они устроились на низком, заваленном подушками диване. Рафаэль спросил:

– В вашем чемодане еще осталось место?

– Смотря для чего.

– Вчера я обещал вам одолжить несколько книг, принадлежащих, на мой взгляд, лучшим творениям мировой литературы.

Взяв три лежавших на диване томика, он на мгновение заколебался, протягивая их Леа.

– Нет, я не одалживаю их вам, а дарю. Может быть, мы видимся с вами в последний раз. Сохраните их в память обо мне. Вот "Сумерки богов" Элемира Буржа. За этот роман я отдал бы всего Флобера. "Жизнеописание. Ранее"… Пожалуй, вы еще слишком молоды для этой вещи. Это творение человека зрелых лет, и оно должно бы сопровождать личность уже устоявшуюся. Ну, не беда! Вы прочтете се позднее, в свое время. "Любимая" великой Колетт. У героини, личности замечательной, то же имя, что и у вас. В этом романе – все величие и вся слабость женщины. Хорошо бы вам походить на нее. А поэзию вы любите?

– Да, немного.

– Немного – это недостаточно. Почитайте Нерваля. Его отчаяние – самое проникновенное.

Как не похож был Рафаэль Маль в эти минуты на легкомысленного гуляку, при случае приторговывавшего коврами и мехами, на хроникера "Марианны" или парижского гомосексуалиста! И Леа поняла, что, даря ей книги, он вручал ей какую-то частицу самого себя.

– Спасибо, – поцеловав его в щеку, просто сказала она.

Чтобы скрыть волнение, он встал.

– Птичка моя, если бы мне довелось любить женщину, как бы я хотел, чтобы она походила на вас! – с поклоном произнес он.

Леа взглянула на часы.

– Мне пора: уже седьмой час.

– Я провожу вас. По нынешним временам молодой и красивой женщине опасно одной находиться на улице.

– Но ведь город совершенно пуст.

– Это-то и опасно. Поверьте любителю темных закоулков. Скверные мальчишки всегда прячутся в местах поспокойнее. Лучше избегать встреч с ними, если специально их не ищешь. Дайте мне ваши книги, я их заверну.

Он завязал три томика в роскошную шаль красного шелка, расшитую пестрыми цветами и птицами, сняв ее с высокого лакированного черного шкафчика, инкрустированного слоновой костью.

– Держите, этот узелок чудесно гармонирует с вашим туалетом, – сказал он, протягивая ей шелковый сверток. И открыл перед ней дверь.

– Вы не переоденетесь? – удивилась Леа.

– Разве вы не говорили мне, что Париж обезлюдел? Но даже если бы по его улицам шагали толпы? Не прекрасен ли я в этой хламиде? Арабское платье мне всегда казалось верхом шика.

Вонючий дым отравлял мягкую свежесть вечернего воздуха. Рафаэль взял Леа под руку.

– Если вы не против, давайте пойдем набережными. Может, мы в последний раз совершаем такую прогулку.

Напротив Института оказались открыты две лавчонки букинистов. Владелицей одной была полная неопределенного возраста женщина, хозяином другой – старик с усталым взглядом. Они приветствовали Рафаэля как старого знакомого, не обратив никакого внимания на его вид.

– Вы и сегодня открыты? Вряд ли у вас было много покупателей?

– Увы, месье Маль, бежали даже самые смелые. А ведь как горько покидать этот прекрасный город!

– Вам бы последовать этому примеру.

– Мне, месье? Никогда! Здесь я вырос. Я родился во дворе улицы Больших августинцев, учился на набережной Сен-Мишель, потерял невинность в тени Сен-Жюльен-ле-Пувр и венчался в соборе Сен-Северин. Моя покойная жена, дочь старьевщика из Бельвиля, похоронена на кладбище Пер-Лашез, моя дочь содержит бистро на Монмартре, старший сын имеет доходный магазин напротив Нотр-Дам, а мой меньшой, когда вернется с этой треклятой войны, займет мое место. У нас умирает и душа, и тело, если нас оторвать от Парижа. Поэтому мы остаемся, не так ли, Жермена?