Им потребовалось три часа, чтобы добраться до Орлеанских ворот. Оттуда военные направляли толпу к Итальянским воротам. Проверив их документы, офицер дал им проехать. До национальной дороги № 20 они ехали, сопровождаемые градом оскорблений, и, прежде чем выбраться на ведущее к Орлеану шоссе, им пришлось пройти еще одну проверку. За исключением военных машин на шоссе движения не было. После Монлери они обогнали первых пешеходов. Одни женщины шли в мягких тапочках, другие – в туфлях на высоких каблуках, таща за собой торопливо одетых детей или толкая детские коляски, откуда из-за множества узлов выглядывали ребячьи головки. Юнцы тянули перегруженные ручные тележки, на которых иной раз сидел старик или инвалид. На шоссе попадалось много сбежавших солдат без шлемов, с блуждающим взглядом. Кто-то из них с винтовкой, кто-то с чемоданом. Они всячески старались скрыться от военной проверки.

Машине становилось все труднее продвигаться вперед в ширящемся потоке, который нес велосипеды, мотоциклы, кареты, бычьи упряжки, грузовики, трехколесные роллеры, пожарные машины, автомобили столь почтенного возраста, что трудно было понять, как они еще способны двигаться, и даже катафалки. Черепашьим шагом миновали Арпажон. К ним подошел солдат-регулировщик и предупредил, что обгон запрещен. Леа показала ему пропуск, но тот лишь поднял вверх руки, словно говоря: "Ну, раз так!" На перекрестках где летчик, где моряк или пехотинец пытались самим своим присутствием придать хотя бы видимость организованности горестному исходу. Проехав по полю вдоль дороги, шофер сумел обогнать около двадцати автобусов с заключенными и их тюремщиками. Из какой тюрьмы они были? Вскоре Антуану пришлось вернуться на шоссе. Под ослепительным солнцем, от которого заливало потом лица велосипедистов и пешеходов, медленная езда возобновилась.

На обочине дороги перед своим палисадником мужчина помятой алюминиевой кружкой стучал по ведрам с водой, чтобы привлечь внимание, и кричал беженцам:

– Эй! Выкладывайте денежки! Пятьдесят сантимов стакан, два франка – бутылка!

Его жена тут же собирала деньги, подавая людям кому стакан, кому бутылку.

– Какой позор! – возмутилась Камилла.

Водитель заметил:

– Вы еще не такое увидите, пока доедете.

Наконец они добрались до Этампа. Им понадобилось шесть часов, чтобы проехать сорок шесть километров.

Жители городка присоединялись к беженцам. Оставалась открытой лишь одна гостиница, где продавали кофе, хлеб, сыр. Люди вырывали еду из рук. Потребовалось больше двух часов, чтобы пересечь городок. Молодой человек был измучен до последнего предела и вел машину, как автомат, голова все чаще падала ему на грудь. Внезапно он сообразил, что уже выехал из Этампа, и, окончательно проснувшись, остановил машину.

– Дальше ехать с вами не могу. Советую пробираться проселочными дорогами.

Жозетта воскликнула:

– Вы же не бросите нас!

– У меня приказ, дальше ехать не могу.

В это мгновение, заглушая шум двигателей, детский плач, шаги тысяч людей, послышался пугающий гул.

– Быстрее выходите, – крикнул, выскакивая из машины, Антуан. – Ложитесь в кювет.

С помощью Леа Камилла вышла из автомобиля, в тщетной попытке самозащиты прижимая руки к животу. Заторопившись, она по пыльной траве скатилась в канаву рядом с трясущейся всем телом Жозеттой и четой прижавшихся друг к другу стариков.

Самолеты пролетали так низко, что можно было отчетливо разглядеть пилотов. Потом взмывали к безоблачному небосводу. Страх уже начал было отпускать людей, стали приподниматься головы, как вдруг, стремительно развернувшись, немецкие летчики обстреляли прижавшуюся к земле длинную неподвижную колонну беженцев.

Пыль, поднятая стучавшими по дороге пулями, обдала Леа. Самолеты возвращались во второй, в третий раз. Когда же прекратился их смертоносный рев, воцарилась долгая тишина и не сразу раздались первые стоны, первые возгласы, первые вопли. Черный тошнотворный дым, в котором смешались запахи человеческих тел, горящей резины и бензина, окутывал место обстрела. Первой поднялась ошеломленная, залитая кровью Жозетта. Медленно встала непострадавшая Камилла. Лежавшая рядом чета не шевелилась. Камилла тряхнула за плечо старика. Тот откатился, и оказалось, что одной пулей убило и жену, и его. Камилла с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть. Склонившись над телами, подавляя ужас, она закрыла им глаза.

Антуана не задело. Когда Леа встала на ноги, перед ней все поплыло, все завертелось. Не поддержи ее Камилла, она бы упала.

– Дорогая ты моя, тебя же ранило!

Поднеся ладонь ко лбу, и взглянув на нее, Леа увидела, что та вся в крови. Это произвело на нее странное впечатление, хотя не очень взволновало.

– Позвольте взглянуть; – произнес мужчина лет шестидесяти с пышной седой шевелюрой. – Я врач.

Из своей сумки он достал бинты и вату.

– Задета только бровь. Это не опасно. Я перевяжу потуже, остановлю кровотечение.

Слегка оглушенная Леа не сопротивлялась.

Она сидела на обочине и холодным взглядом наблюдала за тем, что происходило вокруг. Многие машины горели, но их автомобиль, к счастью, не пострадал. Там и здесь лежали безжизненные тела. Взывая о помощи, стонали раненые. Потребовался бы не один час, чтобы их всех вывезти. Никто не прикасался к еде. Было восемь вечера, когда Леа села за руль. Их водитель исчез. По настоянию Камиллы Леа согласилась подсадить в машину пожилую женщину, потерявшую своих близких.