Даже в давние времена, когда не было огнестрельного оружия, когда дрались копьями и мечами, побеждал не обязательно самый сильный, но тот, кто умел лучше владеть оружием, кто больше обучался и тренировался с мечом в руках. А когда появилось огнестрельное оружие, побеждать стал тот, кто лучше стреляет. Есть, конечно, у человека от природы талант к стрельбе, правда, не у каждого, но все равно одного таланта мало. Талант – это как дорожный указатель, показывающий направление. А чтобы хорошо стрелять, нужно много тренироваться. И в спорте побеждает не тот, кто талантливее, а тот, кто лучше подготовлен. В данном случае в смертельной схватке лучше был подготовлен старший сержант спецназа, а не сильный и мощный от природы Субхи.

Эмир Аслан аль-Мурари понял, зачем офицер спецназа спровоцировал эту схватку. Понять это было нетрудно. Офицер хотел внушить эмиру мысль, что вот так же, своим умением не просто драться, но и воевать, он надеется победить отряд аль-Мурари. Это была демонстрация и силы, и умения. И демонстрация была страшная, кровавая.

Но что сможет противопоставить горсточка спецназовцев такому большому по численности отряду? Когда преимущество подавляющее, оно не на словах, а на деле начинает давить и может просто раздавить тех, кто не пускает отряд в ущелье. Не зря в классической философии есть такое понятие, как переход количества в качество. Однажды умный человек из верхушки «Аль-Каиды» объяснил эмиру старинную академическую формулу этого понятия, и Аслан аль-Мурари запомнил ее на всю жизнь. «Один мамлюк победит одного француза. Десять французов и десять мамлюков будут примерно равными по силам. А сто французов победят сто мамлюков». То же самое должно произойти и здесь, среди этих ущелий. И при первом же штурме необходимо будет доказать это. Размышляя так, аль-Мурари, из-за недостатка своего собственного образования, не понимал, что он неверно трактует классический закон философии, то есть делает прямо противоположные выводы. Количество в качество должно переходить не собственно из-за увеличения количества, а из умения правильно вести коллективные действия. И здесь преимущество должно бы, согласно закону, перейти на сторону как раз спецназа. Но эмир этого признавать не желал. Его отряд до этого никогда всерьез не били, как не били раньше и пехлевана Субхи, и потому аль-Мурари не верил, что его вообще может побить горсточка людей, пусть и отъявленных русских спецназовцев. Он сам – отъявленный. И люди его тоже – отъявленные…

Офицер со старшим сержантом уходили с места встречи уверенными в себе победителями, унизившими побежденных. Аслан аль-Мурари не умел прощать тех, кто унижает его. Восточная мстительность была у него в крови, и в первый момент он хотел застрелить их, облегчив тем самым себе и своему отряду дальнейшее существование. Эмир выхватил из-под куртки свой пистолет-пулемет, взял его двумя руками, но стрелять было неудобно, потому что ремень пистолет-пулемета оказался коротким, переходил через шею и плечо, и, чтобы полностью вытащить его и дать прицельную очередь, следовало сначала снять бушлат, потом ремень с плеча, и только после этого можно было нормально прицеливаться и стрелять. А спецназовцы уходили. И, пока эмир нерешительно соображал, что ему следует сделать, дистанция стала уже слишком большой для такого оружия исключительно ближнего боя. Да и выстрелить в спину уходящему врагу, который доверился тебе и пришел на встречу, тоже было нелегко. Это значило бы на какое-то мгновение потерять уважение к себе. Такие моменты уже были в жизни аль-Мурари, но он старался их не анализировать, чтобы не углубляться и не переживать ситуацию снова и снова, а просто все забыть. Тогда он снова начинал себя уважать.

Аслан аль-Мурари не выстрелил. Стоя с поднятым в небо стволом пистолет-пулемета, он рассматривал следы крови на бушлате офицера. Но на раненого тот не походил. Может быть, снял бушлат с убитого, а может, какого-нибудь раненого на себе переносил. Эмир смотрел, раздумывал и терял время. А потом и вовсе убрал свой «Скорпион» под бушлат, минуту постоял, рассматривая безжизненное тело Субхи, сжал кулаки в бессильной ярости, потряс ими и резко двинулся к ущелью, где его ждал отряд.

– Что там произошло? – сразу спросили эмира. – Кажется, Субхи кого-то бил? Где он сам? Почему не пришел?

– Нет больше Субхи.

Это было сказано коротко, на одном выдохе, и произвело впечатление брошенного в толпу камня.

– Как так?

– Там была схватка один на один без оружия. Мальчишка из спецназа, старший сержант, голыми руками убил нашего Субхи. Нет больше среди нас пехлевана. Вот ты и ты… Возьмите еще двоих. Сходите за телом и принесите сюда. Похороним его рядом с тем моджахедом, которого принесли из тупиковой долины. Носилки можете те же самые использовать, – дрогнувшим голосом произнес эмир и добавил: – Пошлите кого-нибудь за аль-Таки. Пусть возвращается. Спецназ из ущелья выходить отказался. Они отвергли нашу добрую волю…

Отвлекаясь от мыслей о пехлеване, эмир думал, что успокоится, но не получилось. Мысли снова вернулись на свой круг и опять начали дергать его за самые больные нити.

Как же так глупо получилось, что Субхи погиб? За что он погиб? Только ради доказательства своей силы? А оказалось, что и доказывать ему было нечем… Но он ведь сам хотел этой схватки. Сам просил разрешения. Эмир слишком привык считаться с силой своего помощника и чуть ли не телохранителя. С этой силой все в отряде привыкли считаться. И она вдруг была сломлена и уничтожена каким-то мальчишкой, сопляком, на которого и смотреть-то неинтересно. Хотя дерется он впечатляюще. И убивает впечатляюще. Убивает тогда, когда в его руках нет оружия… А когда оружие у него в руках? Что же тогда?

Эмиру стало страшно. За свой отряд страшно. Пять с половиной миллионов, за которыми они пришли сюда, – это, безусловно, большие деньги. Такие деньги невозможно потерять. Но идти за ними и остаться без отряда – разве это не страшно?

Конечно, эмир аль-Мурари понимал как человек неглупый, что он сам, никогда не чувствовавший острой необходимости в деньгах, в силу своего небедного рождения и благодаря поддержке родственников может себе позволить так рассуждать, может даже отказаться от этих денег. Но большинство моджахедов его отряда этих рассуждений просто не поймут. Ведь большинство из беднейших семей, у большинства дома остались жены и дети, а они пошли сюда, в кавказский холод, не просто так, не ради развлечения, а за деньгами. То, что они смогли бы заработать, было бы для них счастьем и возможностью вырваться из тисков бедности. Если учесть, что половина из них не вернется, как обычно бывает при таких походах, то каждому достанется несколько десятков тысяч долларов. И никто не остановит их, никакой спецназ. И даже приказ самого эмира аль-Мурари не в силах заставить его людей отказаться от этих денег…

Шум со стороны говорил о том, что подошла еще одна группа. Сначала эмир подумал, что вернулась засада. Оказалось, к отряду присоединились еще восемнадцать моджахедов – три звена, пришедшие позже всех. Но аль-Мурари ждал возвращения засады. Он молча выслушал доклад командиров пришедших звеньев и кивком отпустил их. А вскоре появилась и вернувшаяся засада. Как только к эмиру подошел Хамид аль-Таки, уже знающий о том, что случилось с Субхи, эмир послал его отключить на некоторое время «глушилку» сотового сигнала. Ему необходимо было позвонить.