И все же командир взвода сорвался. Вернее, сорвались одновременно обе его ноги, а сам Владислав Григорьевич остался висеть на одной здоровой руке. Это увидел только ефрейтор Жулудков, который подался вперед, руку протянул, ухватил старшего лейтенанта за «разгрузку» в районе пояса и просто прижал к скале, не зная, в какую сторону тому лучше подаваться телом.

Долго ли левая рука могла выдержать вес мощного тела старшего лейтенанта, было непонятно. Но Владислав Григорьевич сам когда-то показывал своим солдатам упражнение на турнике, когда он подтягивался одной рукой. Правда, при этом вторая рука цеплялась за первую в районе запястья и как-то помогала. Но сейчас не было турника, не было возможности ухватиться второй рукой за первую. Кроме того, на турнике, если не получалось подтянуться, можно было просто спрыгнуть, а здесь никуда не спрыгнешь. Жулудков перебрался выше, хотя раньше держался прямо под командиром, но и сейчас, сорвавшись, тот мог ефрейтора увлечь за собой. Высота была небольшая, метра три всего, но нельзя забывать, что старший лейтенант ранен, ослаблен, а внизу не ровная площадка, а скопление камней, каменная стенка-бруствер, недавно еще спасительная, а теперь смертельно-опасная. При этом нельзя было издать ни звука, потому что вот-вот совсем рядом должны были пройти бандиты. И как раз, когда Владислав Григорьевич начал чувствовать, что долго так не провисит и нужно что-то предпринимать, иначе пальцы руки устанут, перестанут цепляться, и тогда падение будет неизбежным, снизу донесся легкий шум. Бандиты пошли в новую, может быть, последнюю для всех атаку.

Спецназовцы замерли, стараясь даже не дышать…

Время тянулось медленно и вязко, шло вразвалочку, как бандиты внизу. Если солдатам-спецназовцам, прочно уцепившимся за склон, такое выжидание было отдыхом, то их командиру взвода оно было мучением и испытанием его терпения. Но терпение у старшего лейтенанта было тренированное, и он висел на левой руке, не издавая ни звука.

В этот момент Владислав Григорьевич старался не думать о возможности падения. О падении думать всегда страшно. Даже самому храброму человеку бывает страшно. Наверное, именно поэтому отрицательные герои в бездарных фильмах в конце обязательно падают с большой высоты. Режиссеру кажется, что это мощное выразительное средство. Но происходит это потому, что режиссер сам боится высоты. Старший лейтенант Старицын вспомнил в этот момент свой самый первый прыжок с парашютом. Он готовился к нему, настраивался и был уверен, что заставит себя прыгнуть решительно и самостоятельно. Однако даже подумать ему, тогда курсанту военного училища спецназа, не дали. Его, остановившегося перед раскрытой дверью, чтобы собраться с мыслями, просто вытолкнули, не дожидаясь, когда он сам решится. И, что удивительно, страшен был не будущий момент приземления, страшным было ожидание падения, ожидание полета. Но, когда падение и полет под куполом начались, все вокруг стало спокойным и радостным. Подступило ощущение полного счастья. О приземлении тогда не думалось. Сейчас тоже страшно было падать. Приземление, конечно, будет еще более страшным для человека раненого, но старший лейтенант Старицын думал в этот момент только о том, чтобы в случае падения не издать ни звука. Сможет ли он проконтролировать себя и не застонать? В ясном сознании, был уверен Владислав Григорьевич, без сомнения, сможет. Но если будет в полубеспамятстве – на этот вопрос он ответить не мог даже сам себе и потому сконцентрировался на том, чтобы удержаться, чтобы все силы собрать и передать их в пальцы руки, которая его держала.

Бандиты, видимо, удалились. Но тут еще кто-то пошел. Этого в ночной тишине было хорошо слышно. Человек ворчал что-то себе под нос, выражая недовольство неровностями пути по телам убитых. Такой путь никому, даже бандиту, радости, понятно, не доставит. Тем более что шел он по телам тех, с кем вместе сюда заявился. Убитые спецназовцы лежали по другую стороны стены. Вернее, двух стен – впереди и сбоку. Но до них еще необходимо было добраться.

А потом еще какая-то группа пошла вслед за ворчуном. И, видимо, догнала его. Кто-то упал. Стал слышен какой-то тихий сердитый разговор, но слов разобрать было невозможно, да и говорили, скорее всего, на незнакомом спецназовцам языке. Потом последовал целый ряд еще каких-то звуков, а сразу после этого грохнули, взрываясь одна за другой, семь гранат. И сразу же в ответ на это заговорило восемь, как легко подсчитал по звуку командир взвода, автоматов. Куда стреляли бандиты в темноте, что они видели – непонятно, но так они могли и друг друга перестрелять. Скорее всего, это и произошло, потому что через короткое время стреляли уже только пять автоматов. Возможно, пули срикошетили от каменной стены. Камни имеют разные поверхностные углы, это не ровные кирпичи, из которых можно сложить плоскую стену, которая не будет рикошетить. Стрельба быстро прекратилась. Видимо, оставшиеся бандиты присматривались к темноте и пытались понять, что их ждет впереди. Но старший лейтенант Старицын не дождался окончания этого момента. Собрав все силы и превозмогая боль, он ухватился больной правой рукой за предплечье левой и стал подтягиваться. Струя крови обильно хлынула за шиворот, но старший лейтенант думал только о том, чтобы не потерять сознание и не упасть. Он подтянулся пусть и не до конца, но трех десятков сантиметров ему хватило, чтобы нога нашла опору, а дальше пошло легче. Дальше Вацземниекс наклонился и, ухватив командира взвода за шиворот бушлата, как щенка, потянул кверху. Откуда в не слишком крепком теле младшего сержанта взялась сила, чтобы вытащить такого мощного и тяжелого старлея, непонятно, но он вытащил его на свой уровень и подтолкнул дальше, на конечную площадку к «камню-банкиру». И тут же сам оказался рядом.

– Надо было вам, товарищ старший лейтенант, бронежилет с «разгрузкой» оставить внизу.

– Надо было… – шепотом ответил Старицын.

И в это время бандиты прекратили стрельбу.

Невнятная тишина длилась секунд тридцать, потом на задней линии атаки, откуда недавно слышались приглушенные голоса, зажглись четыре тактических фонаря, и сразу за ними зазвучали автоматные очереди. Кто-то расстрелял пятерых оставшихся у стены бандитов.

– Наши, что ли, пришли? – тихо спросил, взобравшись на стену, старший сержант Ломаченко.

Вслед за ним на стене оказался и ефрейтор Жулудков.

– Они между собой по-арабски говорили, – сообщил он, – я отдельные слова слышал. Это бандиты бандитов бьют. Деньги делят.

– Пусть сначала возьмут их в руки… – довольно проговорил Ломаченко. – Я старательно прятал…

– А ты что, по-арабски болтаешь? – удивился старший лейтенант.

– Просто звучание речи… Я был как-то в Египте. До армии еще. В девятом, кажется, классе учился. С родителями ездил. Запомнилось, как они певуче разговаривают. А потом с иорданцами у нас совместные учения были. Еще на срочной службе. Тот же напев при разговоре. В сравнении с местными лающими голосами, арабский – это музыка…

– Будем ждать, что дальше? – спросил Вацземниекс.

– Будем ждать.

– Может, осветим их и постреляем? – предложил Ломаченко.

– А зачем нам себя обнаруживать? – не понял старший лейтенант. – Пусть сами себя и друг друга уничтожают, пусть взрываются. Лучше сделайте, кто умеет, мне перевязку.

Сумка санинструктора висела на боку младшего сержанта Вацземниекса, он и взялся делать перевязку. Двое других стали помогать командиру взвода разоблачаться. Один он не мог не то что с тяжелым бронежилетом, даже с «разгрузкой» справиться. Последние силы, видимо, ушли на подъем в темноте и на попытку удержаться на одной руке. Попытка оказалась удачной. Значит, не все еще со здоровьем у старшего лейтенанта потеряно…

В сумке ефрейтора Сапожникова оставалась только половина пузырька перекиси водорода. Этого хватило только на то, чтобы размочить и оторвать часть тампона на второй ране командира взвода. Вацземниекс перерыл всю сумку и даже вывалил часть содержимого на камень, но второго пузырька с перекисью не нашел. Он нахмурился, сведя к крупному носу белесые брови.

– Придется терпеть, товарищ старший лейтенант. Как отрывать? Резко или постепенно?

– Как тебе удобнее. И чтобы рана не открылась.

– Вторая уже открыта. Сильное кровотечение. Это от нагрузки, когда вы сюда взбирались. Но лучше такое кровотечение, чем внутреннее. Я, конечно, не спец, но дважды с ранениями в госпитале лежал. Кое-что слышал. Вся поверхностная зараза вместе с кровью вытекает, гангрены не будет. Главное, чтобы много не вытекло.

– Много – это сколько? – спросил Ломаченко, который ждал своей очереди и только что засунул чистый тампон в прорезь своего бушлата. У него, похоже, тоже рана кровоточила. Пусть старший сержант и не висел на одной руке, пусть и не напрягал все тело, пытаясь выкарабкаться из трудного положения, все же подъем на площадку к «камню-банкиру» и ему дался, просто говоря, с дополнительными нагрузками.