Шрифт:
Раздражение поднялось во мне, словно лава в уснувшем вулкане, и теперь рвалось наружу. Много месяцев я не чувствовал такого гнева.
Жозефина отшатнулась.
– Ты пугаешь меня… – пробормотала она.
Брюс Бутар из прошлого – сварливый, раздражительный брюзга, который так долго не показывался на свет, взял во мне верх. Я взорвался. Брызжа слюной от ярости, я заявил, что хочу быть один. И если она не желает меня слушать, то может убираться ко всем чертям. И что я не желаю слышать, как меня называют сумасшедшим. И тем более она не имеет никакого права вмешиваться в мою жизнь. И вообще ее никто не держит!
Жозефина выглядела удрученной. Она едва сдерживала слезы. Мне вдруг стало стыдно. Я неловко попытался ее обнять, но она вырвалась, схватила сумочку и куртку и захлопнула за собой входную дверь. Я бросился на лестницу, что было мочи выкрикивая ее имя. Слишком поздно. Она убежала. Соседка из квартиры напротив приоткрыла дверь. Лицо у нее было заспанное, на голове торчали бигуди. Ядовитым голосом она напомнила мне, что на часах – два ночи.
Что на меня нашло, что я позволил себе говорить с Жозефиной в таком тоне? Пребывая в полнейшей растерянности, я снова заходил из угла в угол. Если бы только у меня нашлась сигаретка! Или пиво! Или стаканчик красного! Как объяснить ей, что я сожалею о том, что обидел ее? Что сделать, чтобы она меня простила? Может, написать ей, выплеснуть все, о чем я думал в последние дни, в длинной любовной исповеди? Послать ей цветы? Поехать к ней? Принести ей завтрак в семь утра?
Я бросился к телефону. Я думал, что смогу надиктовать сообщение с извинениями на автоответчик, но, к моему изумлению, в трубке послушался сонный мужской голос. Это был Патрик, студент, на которого Жозефина иногда оставляла Валентину. Я не знал, что ему сказать, поэтому молча повесил трубку. Мне было ужасно стыдно.
Взгляд мой упал на письма Констанции. Мне захотелось их перечитать. После второго прочтения сцена ссоры с Жозефиной отошла на второй план. Письма Лоренцо… Любопытство сжигало меня. Кто же сможет для меня их перевести?
И вдруг меня осенило. Я схватил «Желтые страницы», полистал и через минуту у меня уже был нужный номер телефона. Однако следовало дождаться утра.
В кухне я поджарил себе яичницу-болтушку, нарезал ветчину и хлеб, сел за стол и поднял стакан с водой, обращаясь к незримому собеседнику, чье присутствие тем не менее ясно ощущал рядом с собой:
– За меня и за вас, Лоренцо Валомбра!
Мсье Морини было лет тридцать. Одет он был в зеленую вязаную кофту без воротника и узкие джинсы. Он проводил меня в свой кабинет, где стрекотал компьютер, и со всей присущей случаю серьезностью спросил, чем может помочь. За стеной плакал грудной ребенок. Стараясь не вдаваться в подробности, я объяснил ему причину прихода. Он попросил показать письма и быстро их прочел. Лицо его оставалось невозмутимым. Закончив чтение, он посмотрел на меня с интересом.
– Эти письма… как бы это сказать… очень интимные…
Иностранец, он чуть заметно растягивал слова. Я ограничился кивком, поскольку заранее решил ничего больше ему не рассказывать. Он снова пробежал взглядом переписку. Ребенок в соседней комнате заплакал громче.
– Это не совсем обычная для меня работа, – сказал мсье Морини. – Но я берусь.
Я спросил, сколько стоят его услуги. Ответ меня полностью устроил. Оказалось, что перевод будет готов к завтрашнему утру.
На следующий день дверь мне открыла женщина. Из глубины квартиры доносился голос Федерико Морини, он разговаривал по телефону.
Она представилась: мадам Морини. И протянула мне конверт. Я отдал деньги, которые принес ее супругу. Когда я, поблагодарив, собрался уходить, она сказала негромко:
– Эти письма прекрасны.
И, тут же устыдившись своего порыва, принялась извиняться.
– Простите, я не должна была их читать…
– Ничего страшного. До свидания, мадам Морини.
На улице я заглянул в конверт и увидел несколько листков напечатанного на пишущей машинке текста, который мне так хотелось прочесть. С трудом сдерживая нетерпение, я поспешил домой, на улицу Шарантон.
Это письмо – маленькой девочке, странной и страстной, нежной и неистовой, гордой и послушной; ясноглазой Констанции, которая отдается и уходит, как морской прилив, той, в чьих волосах играют лучи солнца, в чьих глазах отражается вся глубина и голубизна неба.
Я в два раза старше тебя, и я словно твой ребенок. Я питаюсь тобой. Ты – мой эликсир, моя суть, и я превратился в каннибала. Я никогда не смогу тобой насытиться. Такого голода, который снедает меня теперь, я прежде не знал. Он проник в мое сердце в один миг, словно удар кинжала. Он волнует меня, ранит, терзает, как болезнь. Он проник в мою иммунную систему. Мои антитела сдались на его милость, как несчастные и ни на что не годные солдаты. Я болен тобой, Констанция. И недуг мой зовется любовью. А ведь я думал, что уже давно вышел из возраста, когда люди ему подвержены.
Я пьянею, когда ты рядом, я хочу упиваться твоим запахом, задыхаться в твоих длинных волосах, наслаждаться в тебе – в твоих губах, в твоих объятиях, в твоем лоне, слышать, как ты кричишь, стонешь, плачешь от удовольствия, до того самого момента, как сам я сойду с ума от блаженства и любви. Я вдруг становлюсь двадцатилетним, юным, сильным, непобедимым. Я вдруг снова оживаю, как застывший от зимнего холода лес воскресает под теплыми лучами солнца. Моя жизнь вдруг становится прекрасной, потому что ты пришла и наполнила ее собой.
Я приду сегодня вечером, как мы условились, в тайное место, где ты меня ждешь. И наконец-то обрету покой.
Порви это письмо на тысячу клочков. Обещай, что ты это сделаешь!