И я залпом, без остановки выложил ей все то, о чем не осмелился сказать Жозефине. Глаза девушки широко распахнулись, губы приоткрылись от удивления. К концу моего рассказа она выглядела совершенно ошеломленной.

– То, что с вами случилось, – поразительно! – заявила она. – Не представляла, что такое возможно.

– И я тоже.

– Вы рассказали об этом своему доктору?

– Да. И он посоветовал мне навестить психиатра.

Она снова мне улыбнулась. Боже, как она была хороша!

– У меня есть ключи от квартиры Констанции, той, что на улице Лепик. Иногда я туда заглядываю. Провожу там час или ночь, смотрю на вещи, которые не могу выбросить, – ее кисточки, тюбики с красками, книги… Если хотите, можем туда сходить.

Квартира Констанции располагалась под крышей темного дома с фасадом, покрытым мелкими трещинами. Пока мы поднимались на седьмой этаж, я представлял себе, как она, длинноногая и энергичная, взбегает по этим ступенькам и не останавливается на верхней площадке, чтобы отдышаться. Сперва гость попадал в несуразную прихожую, а оттуда – в просторную и светлую гостиную. Через восьмиугольные слуховые окошки, усеянные каплями дождя, виднелись крыши Парижа. За округлой формы дверью оказалась еще одна комнатка – мансардного типа, с белыми стенами.

– Здесь она работала, – сказала Гаранс, открывая еще одну дверь. – Мы решили оставить ее такой, как она была.

Я ощутил знакомый запах скипидара. Мы оказались в мастерской, полной книг, специализированных журналов и газет. На полках – тюбики с красками, кисточки, растворители и масса самых разных инструментов, в том числе и для резьбы по дереву.

Гаранс указала на лампу, закрепленную на специальном штативе. С помощью ультрафиолетового света ее сестра выявляла следы ретуши, нанесенной на оригинальное полотно.

В углу комнаты я увидел миниатюрный стереомагнитофон и стопку компакт-дисков. Констанция любила джаз и блюз. Стены комнаты украшали постеры, фотографии, дипломы в рамках и несколько старинных картин.

Пока Гаранс рассказывала мне о работе сестры, я рассматривал кляксы краски на палитре, тюбики с экзотическими названиями – ализариновый красный, прусский синий, красный крапп-лак, фиолетовый «марсианский», обюссонский зеленый…

Получив диплом, Констанция довольно быстро вошла в число реставраторов, к чьим услугам наиболее охотно прибегали антиквары и сотрудники музеев. Ее ценили за серьезность, с которой она относилась к своей работе. Щепетильная и методичная, Констанция предпочитала не рисковать без крайней необходимости и относилась к живописным произведениям с огромным уважением.

В отличие от более дерзких коллег, она старалась максимально сохранить оригинал и никогда не позволяла себе забыть, что восстановление старинной картины – сложнейшая задача и реставратор рискует в любую секунду испортить ее красоту.

Два года она работала с самой известной группой реставраторов Флоренции, восстанавливая от повреждений, которые неизбежно наносит время, знаменитое полотно Паоло Уччелло – «Битва при Сан-Романо».

– Мне нужно вернуться на работу, – сказала Гаранс. – А вы побудьте тут еще немного. Я оставлю ключи, вы мне их потом занесете! До встречи!

Она ушла. Меня же охватило странное чувство. Я находился в месте, где эта женщина жила, работала, в ее квартире, которая совсем не изменилась и сохранила память о своей владелице, в то время как та умерла, превратилась в прах, в землю, в пепел, и тело ее растворилось во Вселенной… И только сердце ее продолжало биться. Во мне.

Я открыл платяной шкаф. Он был пуст, если не считать нескольких пуловеров и пары теннисных туфель. Чья это могла быть одежда? Констанции или ее сестры, которая время от времени приходила сюда? На рукавах одного пуловера, темно-красного, я заметил пятна масляных красок. Эта вещь наверняка принадлежала старшей сестре. Я прижался лицом к жесткой шерсти. Она оказалась пыльной, и я чхнул. И все же мой нос уловил едва слышный цветочный аромат духов.

Ванная оказалась пустой, кухня – тоже. Там пахло затхлостью. Вернувшись в гостиную, я попытался представить, как Констанция сидит на диване и болтает по телефону с сестрой или с друзьями, в то время как кот Мазаччо мурлычет у нее на коленях. Потом я отважился войти в ее спальню. Большой матрас, покрытый одеялом, был положен прямо на пол. Я представил ее укрытой этим одеялом, с закрытыми глазами и рассыпавшимися белокурыми волосами. На этой вот постели она спала, видела сны, занималась любовью…

Констанция умерла. Тем не менее я ощущал ее присутствие рядом. Я лег на матрас и уставился в потолок. Сколько раз она лежала так, как я сейчас? Уличные шумы здесь были едва слышны, через слуховое окно виднелся клочок серого неба. Ночью, должно быть, Констанция смотрела на звезды…

Рядом с постелью, на прикроватном столике, я обнаружил три книги: «Вилла «Грусть» Патрика Модиано, «Двадцать четыре часа из жизни женщины» Стефана Цвейга и «Алексис, или Трактат о тщетном противоборстве» Маргерит Юрсенар. На форзаце каждой книги черными чернилами было разборчиво написано имя – Констанция Деламбр,дата и место – соответственно, «Эрмитаж», июль 1983; Флоренция, ноябрь 1993; Рим, февраль 1987.