Судья уже собирался было произнести свой приговор, но тут девочка упала перед ним на колени и, заливаясь слезами, стала умолять о прощении.

– Бетти, – воскликнул Бут, – ей же Богу, ты не заслуживаешь прощения: ведь ты прекрасно знаешь, по какой причине ты даже и мысли не должна была допустить о том, чтобы обворовать свою госпожу, да еще в такое время. А еще больше усугубляет твою вину то, что ты обворовала самую лучшую и добрую госпожу на свете. Более того, ты не только повинна в преступлении, но вдобавок еще и в преступном злоупотреблении доверием, потому что, как тебе прекрасно известно, все имущество твоей госпожи было доверено тебе.

Случилось так, что на сей раз, по чрезвычайно редкостному стечению обстоятельств, судья, рассматривавший это дело, действительно разбирался в законах, а посему, обратясь к Буту, он сказал:

– Так вы утверждаете, сударь, что рубахи были доверены этой девочке?

– Да, сударь, – подтвердил Бут, – ей было доверено все.

– А готовы ли вы подтвердить под присягой, что украденные вещи стоят сорок шиллингов? – спросил судья.

– Конечно, нет, сударь, – ответил Бут, – я даже не берусь утверждать, что обе они стоят тридцать.

– Что ж, в таком случае девочку нельзя обвинить в преступлении.

– То есть, как это, сударь, разве она не злоупотребила доверием и разве злоупотребление доверием не есть преступление – и к тому же самое тяжкое?

– Нет, сударь, – ответил судья, – согласно нашим законам злоупотребление доверием не является преступлением, кроме тех случаев, когда в этом повинен слуга, но тогда, согласно постановлению парламента, украденные вещи должны стоить не менее сорока шиллингов. [374]

– Тогда выходит, что слуга, – воскликнул Бут, – может, когда ему только заблагорассудится, ограбить своего хозяина на тридцать девять шиллингов и его нельзя за это наказать?

– Если эти вещи находились под его присмотром – нельзя, – сказал судья.

– Прошу прощения, сударь, – заметил Бут, – я нисколько не сомневаюсь в справедливости ваших слов, но только согласитесь, что это довольно-таки странный закон.

– И я, возможно, того же мнения, заметил судья, – но только в мои обязанности не входит устанавливать или исправлять законы. Мое дело лишь исполнить их. Так вот, если дело обстоит так, как вы только что сказали, я обязан отпустить девочку.

– Надеюсь, вы накажете процентщика, – воскликнул Бут.

– Позвольте, – возразил судья, – если я освобождаю девочку, то точно так же должен освободить и процентщика: ведь если вещи не украдены, значит и он не может быть виновен в приобретении заведомо украденного. Да и кроме того, что касается его преступления, то, признаться, я уже устал вчинять иск по такого рода делам: судье приходится преодолевать столько препятствий, что почти невозможно наказать хоть кого-нибудь из виновных. И уж если хотите знать мое откровенное мнение, то существующие у нас на сей счет законы и принятое судопроизводство таковы, что, пожалуй, можно прийти к выводу, будто они предназначены не столько для наказания мошенников, сколько для их защиты.

На том, собственно, судебное расследование и завершилось; вор и скупщик краденого отправились по своим делам, а Бут поспешил к жене.

По дороге домой ему встретилась дама в портшезе; увидя его, она велела носильщикам немедленно остановиться и, выйдя из портшеза, устремилась прямо к нему со словами:

– Так-то вы, мистер Бут, держите данное мне слово!

Дама эта оказалась не кем иным, как мисс Мэтьюз, а под данным ей словом она подразумевала полученное ею на маскараде обещание навестить ее через день или два; собирался ли Бут и в самом деле выполнить это обещание, сказать не берусь, однако многочисленные беды, выпавшие вслед за тем на его долю, настолько вывели его из равновесия, что он совершенно о нем забыл.

Бут, впрочем, был слишком разумен и слишком благовоспитан, чтобы, оправдываясь перед дамой, сослаться на свою забывчивость, однако никакого другого объяснения он тоже не мог придумать. Пока он пребывал в нерешительности и стоял перед нею с не слишком глубокомысленным видом, мисс Мэтьюз сказала:

– Что ж, сударь, поскольку, судя по вашему смущению, вы еще сохранили некоторую учтивость, я готова простить вас, но лишь при одном условии, что вы поужинаете со мной сегодня вечером. Если же вы обманете меня и на этот раз, тогда берегитесь мести оскорбленной женщины, – и тут она поклялась самой ужасной клятвой, что в противном случае пожалуется его жене. – Я уверена, у нее достанет благородства отнестись ко мне беспристрастно. И хотя моя первая попытка объясниться с ней потерпела неудачу, я, можете не сомневаться, уж позабочусь о том, чтобы это не случилось во второй раз.

Бут спросил, о какой первой попытке идет речь, и услышал в ответ, что она уже однажды посылала его жене письмо, в котором рассказала, как недостойно он с ней поступил, но рада, что письмо не дошло тогда до адресата. Затем мисс Мэтьюз вновь поклялась, что, если он и на этот раз ее обманет, она уж позаботится о том, чтобы письмо не затерялось.

Эта угроза по ее расчетам должна была вернее всего устрашить беднягу Бута, и она, конечно, не ошиблась, ибо никакой другой опасностью и никаким другим способом было бы, я полагаю, невозможно заставить его не то, чтобы уступить, но хотя бы поколебаться в этом вопросе. Тем не менее, с помощью этой угрозы она сумела настоять на своем, и Бут дал ей частное слово, что придет к ней в назначенный час. На прощание мисс Мэтьюз пожала ему руку и, улыбаясь, направилась к портшезу.