Шрифт:
– Как это погибли, мама? Мы с сестрой ничего не боимся! Не убивайся так из-за нас… мы с ней оба здоровы, в самом деле здоровы. Скажи нам, пожалуйста, лучше другое. Я ведь вижу, это с нашим папой что-то случилось.
– Не говори мне больше о нем, – вскричала Амелия. – Твой папа… да, твой папа плохой человек… ему ни до кого из нас нет дела. О, Господи, неужели это и есть тот счастливый вечер, о котором я так мечтала.
При этих словах она в смертельной муке обняла обоих детей. Как раз в эту минуту в комнату вошла служанка хозяйки с письмом, переданным ей посыльным; читатель едва ли удивится тому, что Амелия даже не слыхала, как он пришел: при нынешнем ее состоянии это было немудрено.
Войдя в комнату и застав Амелию в столь плачевном положении, служанка воскликнула: «Боже милосердный, сударыня, что с вами?» Амелия, несколько справившись с собой, после того как дала волю обуревавшим ее чувствам, вскочила со словами:
– Ничего, миссис Сьюзен… ничего особенного. У меня бывают иногда такие приступы, но теперь все уже позади. Ну, полно вам, дорогие малютки, мне уже лучше, в самом деле лучше. А теперь вам пора в постель. Миссис Сьюзен будет так добра, что уложит вас спать.
– Но почему папа не любит нас? – воскликнул мальчуган. – Ведь никто из нас не сделал ему ничего плохого.
Этот простодушный вопрос ребенка причинил Амелии такую боль, что лишь ценой крайних усилий ей удалось предотвратить еще один приступ. Тем не менее, она осушила вторую чашу вина: ибо для нее – самой воздержанной из женщин, которая никогда в жизни не выпила более трех рюмок кряду, это была именно чаша. Она выпила ее за здоровье своих детей и вскоре нашла в себе силы так приласкать и утешить их, что они безропотно последовали за миссис Сьюзен.
Служанка была поначалу настолько потрясена представившимся ей печальным зрелищем, действительно ужасным, что совсем забыла о письме, которое продолжала держать в руке. Но выходя, она вспомнила о нем и отдала его Амелии, которая распечатала его, как только осталась одна, и прочла в нем следующее:
«ЛЮБОВЬ МОЯ, ДОРОГАЯ, БЕСЦЕННАЯ,
я пишу эти строки в доме того самого судебного пристава, у которого уже раз побывал и куда меня вновь препроводили по иску негодяя Трента. К несчастью, у меня есть основания считать, что всем случившимся (то есть тем, что произошло сегодня вечером) я обязан собственной безрассудной попытке утаить кое-что от Вас. О, дорогая моя, если бы у меня достало решимости сознаться перед Вами в своем проступке, Ваше прощение, я убежден, стоило бы мне только нескольких минут стыда, и я был бы сейчас счастлив в Ваших объятиях. Какой непростительной глупостью с моей стороны было уйти из дома по такой причине и прибавить к прежней своей вине перед Вами новую! И все же, клянусь Богом, это проступок иного рода, ибо тот, прежний проступок я не совершил снова и никогда не совершу. Если бы вы знали истинную причину, вынудившую меня сегодня вечером оставить Вас, то Вы, я думаю, не стали бы меня упрекать, а скорее пожалели. Да, уверен, что пожалели бы, если бы только знали каких угрызений совести стоило мне оставить Вас, чтобы пойти к самой недостойной, самой бесчестной… Об остальном, прошу Вас, догадайтесь сами… догадайтесь о преступлении, названием которого я не могу пятнать бумагу… но не считайте меня более виновным, чем на самом деле, или же, если это способно умерить Вашу досаду по поводу всего случившегося, вините меня, сколько вам угодно, и считайте хотя бы какое-то время недостойным Вас в такой же мере, в какой я сам себя считаю… У меня такая скверная бумага и перо, что я сомневаюсь, сумеете ли Вы разобрать эти строки; впрочем, я не совсем уверен, хочу ли я этого. Но вот это я постараюсь написать как можно более разборчиво: не падайте духом, любимая моя, и не теряйте надежды на лучшие времена. Завтра в Лондон должен приехать доктор Гаррисон, и я надеюсь, что он по доброте своей еще раз вызволит меня отсюда и что я смогу вскоре расплатиться с ним. Да благословит и хранит Вас Господь, любимая моя, вот о чем молится
неизменно любящий, нежный и отныне верный супруг Ваш У. Бут».Амелия достаточно ясно поняла, о чем шла речь в этом не слишком вразумительном письме, которое в другое время доставило бы ей невыразимые муки, но при нынешних обстоятельствах явилось скорее целебным средством и смягчило ее страдания. Ее возмущение Бутом тоже постепенно пошло на убыль и было утишено тревогой по поводу случившейся с ним беды. Однако при всем том она провела ужасную бессонную ночь; ее нежная душа, раздираемая и взбудораженная самыми разными и противоречивыми чувствами, измученная сомнениями, блуждала в каких-то потемках, в которых перед ней возникали лишь призраки – один чудовищнее другого, а печальная будущность внушала ей безысходное отчаяние.
Книга двенадцатая
Глава 1, открывающая книгу весьма изысканной историей
Прежде чем возвратиться к несчастной супружеской паре, с которой мы расстались в конце предшествующей книги, представим нашему читателю более отрадную картину – веселое и счастливое семейство полковника Джеймса.
Убедившись в безуспешности своих попыток склонить Амелию принять приглашение, послушно и любезно переданное ею по желанию полковника, миссис Джеймс вернулась домой и поведала мужу о неудаче своей дипломатической миссии; по правде сказать, она была раздосадована неудачей ничуть не меньше самого полковника, так как прониклась к Буту симпатией едва ли не более пылкой, нежели та, которую ее супруг питал к Амелии. Вот тут-то и кроется разгадка кое-каких происшествий, вероятно, несколько озадачивших читателя в предшествующих главах нашей истории, но нам тогда был недосуг дать на сей счет необходимые объяснения: добавим лишь, что именно ради мистера Бута миссис Джеймс позаботилась переменить свой костюм во время маскарада.
Однако, к своему счастью, миссис Джеймс никогда не заходила в таких увлечениях слишком далеко, а посему ей не составило особого труда себя пересилить; не встретив со стороны Бута ни малейшего поощрения, она вскоре отступила перед натиском миссис Мэтьюз и с тех пор едва ли и вспоминала о своем увлечении, пока посягательства мужа на Амелию не оживили ее желаний; чувство к Буту оказалось столь сильным, что вызвало у нее острейшую ненависть к Амелии, которую она теперь честила перед полковником, не стесняясь в выражениях, особенно негодуя по поводу ее бедности и наглости (именно так она именовала отказ Амелии принять приглашение).
Увидя, что у него в ближайшем будущем нет никакой надежды овладеть своей новой возлюбленной, полковник, как то и подобает человеку осмотрительному и благоразумному, направил свои помыслы на то, чтобы сохранить за собой прежнюю. Судя по рассказам жены о поведении пастушки на маскараде, и в особенности о предпочтении выказанном ею Буту, он почти не сомневался в том, что это была никто иная, как мисс Мэтьюз. Полковник принял поэтому решение следить за каждым ее шагом в надежде, что ему удастся разоблачить любовную связь Бута с ней. Будучи все еще неравнодушным к упомянутой даме, он преследовал и другую цель: ему представился бы тогда прекрасный повод для ссоры с Бутом, который, продолжая эту любовную интригу, нарушал данное им полковнику слово чести. Полковник всей душой возненавидел теперь беднягу Бута по той же самой причине, по какой миссис Джеймс преисполнилась враждебностью к Амелии.