Но с девочкой, считала Кора, надо говорить строже. И дело не только в том, что мир несправедлив. Есть неравенство, которое никогда не станет равенством. Наверное, это просто невозможно. Так уж все устроено на свете.

Кора оглянулась через плечо и склонилась к ней:

– Луиза, я буду говорить без затей. Мужчины не хотят конфету без фантика. Позабавиться – пожалуйста. Жениться – нет. Может, конфета совершенно чиста, но она без фантика, и неизвестно, где она валялась.

Луиза вытаращилась на нее; красивое личико застыло. Мне все-таки удалось ее пронять, подумала Кора. Грубо, конечно. Кора давным-давно не слышала этого сравнения и сама не думала такими словами.

Но Луиза закрыла рот ладонью, чтоб не прыснуть.

– Ничего глупее в жизни не слышала. Конфета без фантика? Ох, кошмар какой, Кора, честное слово. Вы прямо почтенная итальянская матрона. Откуда вы это выкопали?

Кора застыла.

– Уверяю тебя, ничего смешного в этом нет.

Луиза подалась к окну. Щеки у нее горели, глаза сияли. Под каким углом ни падал свет, он льстил ее лицу, резкому и нежному, и бледной коже, и черным волосам. Кора угрюмо смотрела на нее. Смейся, смейся, тебе все можно. Красивая дочь снисходительных родителей. Полагает себя выше всех. Правила к ней не относятся.

– Ты, конечно, можешь смеяться, – Кора взяла книгу с сиденья. – Можешь называть это нудной устаревшей моралью или еще как-нибудь. Но таков порядок вещей, так было всегда и будет еще очень долго. – Она сказала это так зло, что сама удивилась. – Ты не представляешь, на какой ты скользкой дорожке, юная особа. Но уверяю тебя, эта дорожка ведет в никуда. – Кора смутилась и понизила голос. – Говорю только потому, что мне не все равно.

На том она встала и пересела к себе. Она не смотрела на Луизу, но чувствовала на себе ее взгляд. Кора открыла книгу и сделала вид, что спокойно углубилась в чтение. Она не собиралась брать свои слова обратно или выслушивать Луизины комментарии. Это совершенно ни к чему. Если Луиза и дальше будет так себя вести, она станет именно такой девицей, с какими Кора не велела знаться Говарду и Эрлу. Этот жесткий разговор – благо для нее.

Кора постаралась дышать ровно и сосредоточиться на чтении. Вдруг что-то зашуршало и началось какое-то копошение напротив. Кора смотрела в книгу. Снова шорох бумажного свертка. Шуршание. Протяжное, смачное чмоканье.

Кора опасливо подняла глаза.

– Конфетку? – улыбнулась Луиза.

Перед ней на длинном куске мятой вощеной бумаги лежали неровные прозрачные плитки твердых леденцов. Из каждого торчало по зубочистке.

– Домашние, поэтому чуток неровные. – Она улыбнулась Коре с той же снисходительной жалостью, что и отцу на вокзале. – Ужасно люблю сладкое. Перед отъездом наделала их целую кучу.

Кора посмотрела на леденцы. Надо же, Луиза умеет делать конфеты. Еще бы – пришлось научиться, раз мама у нее – рассеянная несчастная Майра.

Луиза облокотилась на стол, подалась вперед.

– А так как я их делала сама, уверяю вас, я точно знаю, где они валялись, – громким театральным шепотом сказала она. – Я абсолютно уверена в их чистоте.

Кора молча хлопала глазами. Смеется над ней. Смеется, и ответить нечем.

– Как хотите. – Луиза сунула леденец в рот – только зубочистка торчала из блестящих губ, – и зажмурилась, как будто искренне наслаждаясь.

Про то, что девушка – конфета в фантике или без фантика, Кора впервые услышала в воскресной школе и не поняла, потому что была маленькая. В церквушке неподалеку от Макферсона была только одна классная комната, и в то воскресенье мальчикам давали урок в алтарной части. В классе остались девочки – все подряд, и маленькие тоже, потому что отослать их было некуда. А может, просто решили: пусть маленькие девочки тоже послушают про фантики, ничего, что им рано – лишь бы не поздно. В общем, Кору, которой было лет семь, этот конфетный урок совершенно сбил с толку. Вечером она спросила у мамы Кауфман, когда та укладывала ее в постель: почему девушки должны быть как конфеты в фантиках?

– О господи, – сказала мама Кауфман, расширила голубые глаза, а потом посмотрела в сторону. – Вас уже этому учат?

В комнате Коры было почти темно, свеча горела только одна, не у самой постели, но и в слабом, мерцающем полусвете, что отражался в зеркале на туалетном столике, Кора заметила, что мама Кауфман смутилась и покраснела. Она расправила одеяло у Кориного подбородка и снова посмотрела на нее:

– Это значит, что вы, девочки, должны до свадьбы хранить свою честь. Вот и все.

Кора не хотела смущать маму Кауфман дальнейшими расспросами и смущаться сама, но долго не могла заснуть. Все стало еще непонятней. Что такое честь и как ее хранить? А если не сохранить, то что будет? Тогда умрешь, что ли? А если нет, то что от тебя останется? А другие люди могут распознать, есть у тебя честь или нет? Как это можно увидеть? И главное, как ее, эту честь, не потерять? Похоже, что это ужасно важно. Конфетный урок был какой-то мрачный, и преподали его строже, чем обыч ные воскресные уроки, где мальчики и девочки сидели вместе. И другие девочки, все до единой, слушали внимательнее, чем обычно, когда про возлюби ближнего, поступай с людьми так… и прочее. Правда, это само по себе ничего не значило: ни девочки, ни мальчики по тем урокам не жили. Кора ходила с ними в школу, Кора тоже была ближняя и человек, но они даже притворяться не пытались, что любят ее. И поступали с ней совсем не так, как хотели бы, чтоб она поступала с ними.