На улице пахло сладким тестом; кажется, печеньем. Если бы такие запахи витали тут, когда она была голодным ребенком, она бы их, конечно, запомнила. Сиротки теперь что, едят печенье? Или пекут его на продажу? Были и очевидные перемены: за оградой висели простенькие качели, вместо сидений – крышки от упаковочных ящиков. Еще – канат, завязанный снизу узлом. Но кое-что осталось как прежде. Рядом с качелями, у дверей, свалены в кучу холщовые сумки. Стирку принесли. Кора посмотрела на крышу.

– Я могу вам помочь?

Кора обернулась. Молодая монахиня с тенью усиков над верхней губой поднималась по ступенькам, за ней мужчина в фартуке нес деревянный ящик.

– Ой. Да, – сказала Кора и тоже стала подниматься. – Я… хотела бы с кем-нибудь поговорить.

– О чем? – Монахиня доброжелательно глянула на нее и приподняла ящик за край. Мужчина, удерживая основную тяжесть ящика, вытащил из кармана связку ключей.

Кора замялась. Но монахиня явно спешила.

– Я здесь жила, когда была маленькая, – выпалила Кора.

Мужчина – он был в проволочных очках – глянул на Кору, поворачивая ключ в замке. Кивнул монахине, взял ящик и унес внутрь.

– А, ясно, – сказала монахиня, отряхивая ладони. Она, конечно, спешила, но лицо у нее было подчеркнуто спокойное; то ли Кора ее поразила, то ли к ним часто заходили выросшие воспитанницы. – Боюсь, у нас сейчас месса, и мы все наверху до часу дня. Можете прийти завтра – либо до двенадцати тридцати, либо после часа.

Кора сильно расстроилась, но не подала виду. Столько лет прошло, а в ней крепко сидело заученное: монахиням выказывать только приязнь, только смирение, не спорить, соглашаться, благодарить. Но это смешно. Она уже не ребенок. Она взрослая замужняя женщина. Ей нечего бояться монахини.

– Я могу подождать внутри? – Кора приятно улыбнулась, удивляясь себе. – Не знаю, получится ли прийти еще раз, – добавила она. – Я приехала издалека.

Монахиня кивнула, и Кора вошла вслед за ней. Прихожая была маленькая, побеленная, с лесенкой направо и длинным широким коридором в светлую кухню; от входа был виден угол печи. Сладким тестом больше не пахло, только хлоркой.

– Спасибо, Йозеф, – громко сказала монахиня, хотя мужчины не было видно. Она захлопнула дверь и повернула замок. – Простите, мне нельзя опаздывать. Пройдите по коридору и через кухню в трапезную. Можете посидеть и подождать там. – И она поспешила вверх по лесенке, обеими руками придерживая подол сутаны.

Кора постояла у дверей; сверху слышалось приглушенное фортепьяно. Теперь она увидела: деревянный ящик, который принес мужчина, был набит обувью для девочек, потертой и поношенной, каждая пара перетянута резинкой. Кора посмотрела на дверь: медная ручка в центре овальной тарелки со стеклярусом по краям. Ничего знакомого. Да и что тут может быть знакомого? Входная дверь. Кора нечасто ее видела. Им нельзя было выходить, когда захочется.

Кора прошла по коридору в кухню. Запах хлорки усилился. Она миновала запертую дверь, затем другую. Сверху все играло фортепьяно, а потом запели девочки. О воспой, мой голос, Деву, / Чьи дары нам дал Творец. Кора застыла, подняв глаза к низкому потолку. Она знала, помнила эту песню. Губы сами зашевелились, повторяя слова. Да не станет зла и гнева, / Мир да придет наконец.

Кухня оказалась незнакомой. Новая раковина, новая печка, изразцы покрыты зеленой глазурью. Но вот три пузатые банки с овсяными хлопьями на шкафу рядом с ледником. Кора чуть не рассмеялась. Столько лет прошло, а они все едят и едят овсянку! Может, монахини теперь хоть сахар или сироп в нее добавляют? Или по крайней мере дают ее девочкам не два раза в день. Маленькая Кора ела овсянку охотно. Да все что угодно, лишь бы голод утолить на несколько часов. Ничего другого, впрочем, и не было. Но, прожив несколько дней у Кауфманов (омлет, картошка, жареная курица, персики), она приняла твердое решение: больше никогда никакой овсянки! Пусть мама Кауфман хоть тростниковый сахар в нее кладет, хоть масло, хоть сироп. Эта знакомая масса во рту… С тех пор Кора не съела ни ложки.

Справа, в открытую дверь, Кора увидела края двух прямоугольных столов. И скамейки, и свет сквозь квадратные зарешеченные окна. Кора вошла в прохладу трапезной. Комната оказалась меньше, чем в воспоминаниях, четыре стола – не такие длинные, как во времена безмолвных трапез с другими девочками и монахинями. Но это были, конечно, те самые столы. В детстве все кажется большим. Ели посменно, припомнила она: сначала маленькие, потом старшие.

Она опустилась на скамейку, руки, не снимая перчаток, сложила перед собой на столе.

– Здравствуйте.

Она обернулась. Мужчина в фартуке вошел в трапезную с другой стороны. Он поставил стремянку под хвостиком открытой проводки на потолке. Но помедлил; очки сверкнули на солнце.

– Все нормально?

Он говорил с неизвестным Коре акцентом. Угловатое лицо, волосы редкие, светлые.

– Спасибо, ничего. – Она прокашлялась – в горле пересохло. – Вот жду.

– Дать фам попить?

– Да, пожалуйста, если можно, чуть-чуть водички.

Он поставил стремянку и прошел на кухню. В кармане брякали ключи. Кора сняла перчатки. Вода зашумела. Кора провела пальцем по щели между досками стола. После каждой еды они протирали столы прокипяченными тряпками. Она выглянула в окошко на задний двор. Трава на солнце выгорела, а на месте большого дерева был только пень.