Он спросил, получила ли она письмо из Массачусетса и удалось ли ей узнать еще что-нибудь о матери. Кора кратко поведала о встрече на вокзале и о семье в Хейверилле, с которой она никогда не познакомится. Он стал расспрашивать подробней, но она рассеянно отмалчивалась. Только вчера ей так хотелось рассказать ему про Мэри О’Делл, довериться, но теперь, здесь, она думала только о том, как он на нее смотрит и что у него в правом глазу лучик солнца. И о том, что она с ним наедине в маленькой комнате. На стене над столом висела книжная полка – длинная доска на кронштейнах, по краям вместо подпорок кирпичи. Кора пила воду и читала названия на незапыленных корешках: «Устройство беспроводного телеграфа», «Электрические колебания и волны», «Краткий курс английского языка», «Справочник автоинженера, III том», «Письма Рузвельта к детям». И другие книги – с немецкими названиями.

Она спросила: ты скучаешь по Германии, по людям, которые похожи на тебя? Наверное, было бы проще жить там, где говорят на твоем языке.

– Иногда скутшаю. – Он поставил стакан с водой на стол.

– А по семье? У тебя есть братья и сестры? А родители живы?

Он почесал затылок.

– Мне не отшень хорошо былось в семье. Старший брат тяжелый на характер, в отца. А мать умерла. – Он пожал плечами. – Моя семья – Грета.

Кора кивнула:

– Хорошо, что она у тебя есть.

Он грустно рассмеялся:

– Етше бы.

– А тебе не кажется иногда… – Кора попыталась ухватить то, что давно ее занимало. – Ты не думаешь, что твое настоящее место в Германии? Ты ведь там родился. Я понимаю, что семья была сложная, но они родные тебе по крови. Да, с тобой дочь, но ведь все остальные остались там.

Он покачал головой.

Кора решила, что он не понял вопроса из-за канзасского акцента, что она говорит слишком быстро или растягивает слова. И спросила по-другому:

– Тебе в этой стране не повезло. Тебе никогда не казалось, что ты здесь по ошибке? Что твоя настоящая судьба – оставаться там, со своими родными, со своей историей?

Он снова покачал головой, еще убежденнее:

– В Германии я родился. И фсе. А судьпа там, кута иту.

Вскоре после этого они лежали на его узкой постели, и она помогала ему расстегивать пуговицы ее блузки. Ей и сейчас страшно было выговорить необходимые слова. Но она собралась с духом, закрыла глаза и выдохнула:

– Я не могу беременеть.

Да, это был смелый шаг, смелее даже, чем прийти сюда.

– То есть… я могу… но мне нельзя беременеть, так доктор сказал. И, кроме того, я не хочу.

Она открыла глаза. Он с тревогой приподнялся, очки набекрень. Вдали прогудел пароход.

– Ясно. Извиняйт. – Он скатился с нее и лег рядом, глядя в потолок и положив руки за голову. Кора села. Он не так понял, а времени на непонимание нет.

– Я не хочу именно беременеть, понимаешь?

Он удивленно поднял на нее глаза, и ей стало страшно стыдно: что он сейчас подумает? Вот почему речи Маргарет Сэнгер о контроле рождаемости считались непристойными. То, что имела в виду Кора, все меняло, и это касалось их обоих: получается, она легла с ним не потому, что обезумела, поддавшись соблазнителю, не в минуту слабости. А в здравом уме, потому что ей так захотелось, она могла остановиться и подумать над тем, что происходит и чего она хочет и не хочет.

Теперь он подумает, что она ненормальная, неженственная. Так называют женщин, которые прямо высказывают свои желания, как она сейчас. Кора положила руку на расстегнутые пуговицы блузки на груди.

Но в его глазах не было ни осуждения, ни подозрения. Он тоже сильно сконфузился.

– У меня нет этих штук, – он развел руками. – Извиняйт. Я дафно один.

Кора ждала. Она не могла больше ничего сказать. И так уже слишком много наговорила. Йозеф прокашлялся.

– Ну, я могу… хотшешь, чтобы я купил?

Кора кивнула – это далось ей непросто. Йозеф рассмеялся. Она, как ни поразительно, тоже.

– Подождешь здесь?

Она кивнула. А как же. С ним, что ли, идти? Нет уж. На него никто не обратит внимания, куда бы он ни пошел и что бы ни купил. А на нее посмотрят совсем иначе.

– Пятнатцать минут. Латно? – Он встал, заправил рубашку в штаны, и она поняла, что он не звал ее с собой, а просто спрашивал – готова ли она подождать.

Когда он ушел, Кора решилась подробней рассмотреть фотографию в рамке, что стояла на леднике. Она заметила ее сразу, как вошла, но решила, что лучше не интересоваться и даже не смотреть слишком пристально – сегодня это было бы нечестно по отношению к Йозефу. Он же не знал, что Кора придет. А жил тут один. Теперь, когда он вышел, Кора посмотрела на фото вблизи и увидела именно то самое: Йозеф, с густыми волосами, в приличном костюме, приобнимает сидящую женщину, а у той на коленях ребенок в крестильной рубашечке. Портрет официальный, взрослые серьезны, но дитя правил не знает и, кажется, вот-вот рассмеется.

А Кора чуть не заплакала. Грета! Счастливая девочка, которая еще не ведает, что ее ждет. Скоро мать умрет от инфлюэнцы. Отца надолго отправят в Джорджию. Одиночество. Скорее всего – голод. Дом призрения для одиноких девочек – даже после папиного возвращения. Им всем предстояли тяжкие испытания. Кора не решилась взять фото в руки, но наклонилась, чтоб лучше разглядеть молодое, еще без морщин, лицо Йозефа и его жену, мать Греты: пухленькая блондинка, даже симпатичнее, чем Кора ее представляла. Но Кора не почувствовала ревности или завистливой обиды, ей не захотелось повернуть фотографию лицом к стене. Ей только стало безумно жалко эту несчастную маму с серьезными глазами. Если уж на то пошло, красота и молодость умершей не потому кажутся упреком, что Кора пришла к Йозефу и стала первой женщиной в этой комнатке, а потому, что она так долго сюда не приходила. Огромный кусок жизни прожит глупо, в бессмысленном повиновении ненужным правилам. Как будто у него, или у нее, или у кого угодно на этом свете есть время их соблюдать.