Уходить пришлось задолго до рассвета; пока монашки не проснулись, сказал Йозеф. Он решил проводить ее до дому. Кора предложила позавтракать. Когда он замялся, она испугалась. Так, значит, правду говорят про мужчин, что они скоро устают от того, что слишком легко дается? Может, это только ей, наивной, кажется, что надо так спешить? Но ведь она уедет через несколько дней.

– Позавтракать бы не мешало, – ответил он как-то озабоченно, и только тут до нее дошло, что у него нет денег. Ну конечно! Какая же она балда, как можно быть такой бесчувственной? Он же питается одной овсянкой, арахисом да фруктами из пожертвований. А они с Луизой как приехали в Нью-Йорк, так и ходят каждый день по ресторанам и даже в счет не очень-то заглядывают. Коре дали денег и Леонард Брукс, и Алан. Она легко могла бы заплатить за завтрак для двоих, но знала, что заговаривать об этом не следует.

– У меня на кухне есть тосты, джем и апельсины, – предложила она.

В метро они держались за руки. И даже когда вышли на ее станции, фонари еще не потухли. Только небо на востоке слегка порозовело, а на улицах было так тихо, что слышны были птичьи голоса. Кора и Йозеф миновали разносчика с кипой газет и хромоножку в слишком ярком платье. Но порой вокруг никого не было, и тротуар в этот час казался роскошным и нетронутым, словно его только что расстелили специально для них.

Он ушел еще до полудня. Надо поглядеть, не нужно ли чего монахиням, да и работа на сегодня имелась. Но если поработать допоздна, можно сделать часть завтрашних дел и освободить утро для Коры. Нет, он потрепал ее по щеке, не бойся, не устану.

Значит, завтра. Кора кивнула и погладила его руку в светлых волосках. Она уже представляла себе, какой завтрак приготовит или купит ему – что-нибудь самое обыкновенное, как будто случайно оказалось под рукой. Он придет в десять тридцать. Луиза будет в танцклассе.

Когда он ушел, Кора взялась за работу. Наскоро приняла ванну, спустила воду и снова набрала, чтобы постирать простыни; подержала кусок мыла под струей, пока он не вспенился. Изо всех сил выжала простыни и повесила их в спальне на карниз, к занавескам. Прибрала всю квартиру, вымыла тарелки и чашки, взбила подушки, чтобы не были примяты. И все равно, когда пришло время идти за Луизой в студию, Кора была уверена, что Луиза догадается с первого взгляда: лицо и шея исколоты его щетиной, сама возбужденная и все время улыбается. Кора шла ошалевшая, вся в воспоминаниях. На Бродвее ярко светило солнце, а она чуть не наткнулась на фонарный столб. «Осторожно!» – бессмысленно предостерег ее прохожий, а два маленьких мальчика осторожно обошли ее с разных сторон, будто она была опасна или пьяна.

Кора пришла, когда Луиза уже переоделась. Удивительно, но она казалась полной сил, хотя только что приехала на автобусе из Пенсильвании, а потом пять часов пропрыгала в танцклассе. На Кору она едва глянула и, похоже, забыла, какое непростое утро было перед отъездом.

– Господи, как хорошо дома, – сообщила она, поднимаясь по лестнице на улицу. – Конечно, в Филадельфии здорово, по сравнению с Уичитой это шаг вперед. Неплохой такой шаг, бог свидетель. Аудитория замечательная, очень изысканная. Сразу ясно, что мы им очень понравились. Но – так странно! – я была абсолютно потеряна, я скучала по Нью-Йорку, хотя уехала всего на одну ночь. Просто здесь я настолько дома! – Они вышли на тротуар, и она глубоко вздохнула, вбирая темными глазами Бродвей и все его башни с тысячами окон. – Это необычно, правда, что я так полюбила незнакомый город? Ведь я даже не родом отсюда.

Кажется, она не слишком интересовалась Кориным ответом, потому что не дала ей и слова вставить. Только и слышно было, какой Тед Шон чудесный партнер, и что танцоры красятся в телесный цвет, чтобы, говоря формально, не выходило, будто они танцуют полуголыми, и что краска эта пахнет гамамелисом, и что вообще это ужасно глупо. Кора слушала вполуха, а сама думала, как ответила бы Луизе про любовь к Нью-Йорку. Если это и странно, то Кора тоже странная: даже сейчас, когда случилось столько всего, ей хотелось вернуться в Уичиту. Она уже понимала, что будет вспоминать последние дни с Йозефом всю оставшуюся жизнь, и тосковать, и горевать. Но она скучала по дому. По тихим улочкам, таким знакомым; по необъятному небу. По друзьям, которых она знает почти двадцать лет, и по тому, как они произносят ее имя. После гибели Кауфманов город принял ее, она с ним срослась. Она там не чужачка, и это важно даже сейчас.

В любом случае, придется вернуться – ничего не поделаешь. Мальчики будут приезжать на каникулы, и надо, чтоб их дом оставался домом, чтоб она оставалась там, пекла им пироги и расспрашивала о занятиях, играх, планах. Да и не только в мальчиках дело: не может ведь она взять и бросить Алана. Он – ее семья, как и дети. Да, он ей врал, но и заботился о ней, и был хорошим папой. Если сейчас оставить его, будет скандал, а потом начнутся подозрения. Ему придется снова жениться и, рискуя не только репутацией, но и жизнью, надеяться, что новая невеста окажется такой же наивной, как Кора когда-то, или такой же преданной, как Кора сейчас.

Они уже подходили к квартире, когда Кора вдруг заметила, что Луиза молча на нее смотрит. Кора перчаткой потрогала оцарапанную щетиной щеку. Темные глаза глядели проницательно.

– Что такое? – Кора отвела взгляд.

– Ну и давно вы уже не слушаете? Господи. Я как будто сама с собой тут разговариваю.

– Прости, душа моя. Что ты сказала?

– Я сказала, что мисс Рут сказала, что я могу переехать послезавтра. Я подумала, что вам захочется это узнать.

– Спасибо. – Кора изобразила улыбку.