– Румын кто?

– Я! – всполошился Одобеску и робко поднял руку.

– Иди сюда, – приказал ему тот и отвернулся. Вся очередь провожала барона завистливым взглядом.

– Везде блатные, – возмутилась дама в велюровой чалме, но на большее не решилась, почувствовав на себе взгляд горбуна.

– Георгий Константинович, – бросилась было за хозяином Глаша, но подняться следом не рискнула и обреченно осталась стоять внизу.

Одобеску в сопровождении омерзительного мужичонки вошел в квартиру.

– Туда иди, вон, – ткнул горбун посетителя в спину и зачем-то накинул на дверь цепочку.

«Господи, жуть какая», – напугался Георгий Константинович, но виду не подал и пошел в указанном направлении. В маленькой по размерам комнате, напоминающей вытянутый вверх цилиндр, за столом сидела та, которую все называли Манефой. За спиной у нее белела полукруглая стена, на которой висел старинный темный образ, из-под черных углов которого торчал высохший чертополох. Одобеску внимательно посмотрел на икону и безошибочно определил ее ценность.

– Не продается, – проскрипела Манефа и поманила гостя указательным пальцем. – Принес?

– Фотографию? – волнуясь, переспросил Георгий Константинович и полез во внутренний карман пальто.

– Карточку, – по-своему подсказала женщина и прикрыла глаза.

Одобеску достал портмоне и вынул из него фотографию Наташи, любовно разгладив загнутый край.

– Что за люди, – выдохнула Манефа и протянула руку. – Чего только рядом с деньгами не кладут. И иконки, и молитвы, и карточки детские. А ведь нельзя. Деньги – грязь.

– Я не знал, – попятился от ясновидящей Георгий Константинович и оглянулся на дверь.

– Сядь, – приказала ему женщина и положила на запечатленное на фотографии лицо Наташи свою узкую ладонь. Пока она, закрыв глаза, раскачивалась на стуле, Одобеску успел ее внимательно разглядеть.

Внешность Манефы не производила отталкивающего впечатления: ясновидящая была худощава и миловидна. «Удивительно правильные черты лица», – отметил про себя Георгий Константинович и уставился на Манефу, ему даже показалось, что он ее где-то видел. «На какой-нибудь картине», – предположил барон Одобеску и сосредоточился. «Петроградская мадонна! – осенило его. – Петрова-Водкина. Один в один».

Отнестись к сидящей перед ним просто как к женщине мешал уродливо повязанный черный платок и горящая перед ней церковная восковая свечка, огонек которой горел неровно, с треском и копотью. Складывалось впечатление, что вот-вот – и он погаснет.

– Не погаснет, – снова скрипнула ясновидящая, не открывая глаз.

Одобеску почувствовал себя пойманным с поличным и смущенно кашлянул.

– А чего ж тетеньку свою внизу оставил, с собой не взял? – Манефа открыла глаза и строго посмотрела на Георгия Константиновича. – Вон она к твоему плечу клонится.

Одобеску в растерянности посмотрел на свое плечо и поежился.

– Чего елозишь? Всю жизнь возле тебя. Все равно, что веревкой привязана. Так до конца и будет.

– До какого конца? – обмер Георгий Константинович. – Моего?

– Моего – не моего! Зачем это тебе? За другим же пришел? Вот? – Манефа ткнула длинным указательным пальцем в Наташино изображение и попала прямо в лоб. Ноготь ударился о плотную бумагу, послышался сухой щелчок.

Одобеску в волнении привстал со стула и склонился над фотографией внучки.

– Пустая, – медленно проговорила Манефа.

– Что значит: пустая? – напугался Георгий Константинович.

– Вся пустая. Ни мужа, ни детей.

– Ну, так она же еще молодая, вот пока и нет.

– Не будет, тебе говорю. Ни порчи нет, ни сглаза нет. И женской доли нет. Судьба такая.

– Как же? – прошептал сгорбившийся Одобеску, и голос его дрогнул. – Совсем ничего хорошего?

– Много хорошего, – бесстрастно сказала Манефа. – Хозяйкой будет. Много детей рядом с ней будет. Но все чужие. И жить будет долго. Как ты. Нет, больше. А у ней, – ясновидящая снова постучала ногтем по Наташиному лицу. – Все в голове. Все-все. Внутри пусто-пусто, а в голове… – Манефа словно поперхнулась и замолчала. Георгий Константинович протянул руку за фотографией, ясновидящая снова накрыла Наташино лицо ладонью и, закрыв глаза, прошептала: – Нету беды. Счастья нету, но и беды нету. Оставь карточку-то, почитаю. Хуже не будет.

Поняв, что больше он ничего внятного не услышит, Одобеску снова достал бумажник и, заикаясь, произнес:

– Сколько я должен? Мне не сказали.

– Ему вон отдай, – устало выдохнула Манефа и показала глазами на дверь.

Георгий Константинович обернулся и вздрогнул: у него за спиной стоял горбун и шевелил губами. «Откуда он взялся?» – подумал Одобеску и тут же получил ответ:

– Ты чего ж, Тимофей, людей-то пугаешь? Как гриб из-под земли выскакиваешь! – пожурила помощника ясновидящая и тут же приказала: – Давай, следующего зови. Все равно зря стоит: нету уж никого.