Похороны Михаила Кондратьевича прошли на удивление спокойно и организованно. И никто из присутствующих не знал, как они, в сущности, оказались похожи на те, на которых побывал юный Миша Коротич много лет тому назад, когда провожал в последний путь своего строгого отца. И все тот же ангел смерти сосредоточенно пересаживался с одного женского плеча на другое и даже что-то шептал дочерям профессора, отчего те вздрагивали ресницами и с недоумением смотрели в истаявшее, как льдинка, лицо отца. А вот присесть на плечо к застывшей Аурике печальный ангел не осмеливался, потому что остерегался, что та попросит: «И меня забери». И тогда не будет сил отказать, потому что изматывающая профессия проводника в мир иной все-таки деформировала его, ангельское, сознание, и теперь он, подобно людям, верит в это невозможное «жить без тебя не могу» и даже смахивает невидимую слезу со своего невидимого ангельского лика…

К выносу около дома профессора выстроился живой коридор из хмурых студентов, обожавших Михаила Кондратьевича за его остроумие и знаменитое: «Спорьте с авторитетами!» Ближе к подъезду отвоевали себе место дворовые бабушки, жаловавшие жильца за искреннее: «Как вы себя чувствуете?» А соседи, занимавшие деньги у доброго профессора до получки, разумеется, тайком от грозной Полины и не менее грозной жены, стояли на лестничной клетке, ожидая момента, когда спешно придется спускаться вниз, неся на вытянутых руках безвкусные в своей нелепой роскоши венки с траурными лентами.

За пару минут до выноса к подъезду подбежал какой-то китаец, как потом выяснилось – талантливый аспирант профессора Коротича, размазывающий по желтому лицу слезы, но подняться не успел и почтительно замер около лавки, остановленный строгими бабушками. Появление китайца на минуту внесло некоторое оживление в похоронный протокол (иностранец все-таки), но дальше все пошло, как по-писаному, то есть без вмешательства неконтролируемого человеческого фактора. Строго и бесстрастно. И только ангел смерти, старый знакомый Миши Коротича, когда-то легко коснувшийся его плеча, знал подлинную цену этой бесстрастности и, несмотря на свой опыт, страшился ее, потому что видел: даже у горя не было больше слов! Чего же говорить о простых смертных?!

Спустя несколько дней после похорон Михаила Кондратьевича некто Иван Григорьевич – сосед сверху – принес овдовевшей Одобеску любительские фотографии траурной процессии, в том числе – рвущей душу сцены прощания, когда на тебя смотрят сотни глаз, а ты видишь только одни, и те – закрытые навсегда…

– Это что? – побагровела раздувшаяся от невыносимой печали Аурика.

– А это, чтоб не забыли, – со знанием дела изрек Иван Григорьевич и ткнул пальцем в один из снимков: – Ну разве не красота? Смотри, как живой лежит!

– Пошел вон, – голосом уставшей от назойливости слуг королевы произнесла последняя из рода Одобеску и швырнула соседу вслед пакет с фотографиями, из которого часть снимков высыпалась, опустившись черно-белым веером на пол.

Оскорбленный в своих лучших чувствах, Иван Григорьевич назвал соседку-вдову «неблагодарной дурой» и с удовольствием выболтал дворовый секрет: «Правильно тебя бабы не любят, еврейка чертова!»

– Румынка, – прошептала соседу домработница Полина и так, чтобы слышала хозяйка, громко и внятно произнесла: – Что вы себе, Иван Григорьевич, позволяете?! У нас такое горе, а вы!..

С домработницей незадачливый фотограф церемониться не стал и предельно ясно очертил на богатом русском языке предназначенную для нее траекторию полета, чем вызвал в подслушивающей Аурике определенное чувство недовольства.

– Стоять! – зычно прорычала она из гостиной и через секунду появилась в дверях. Оторопевший Иван Григорьевич малодушно замер и повиновался. Дальнейший текст не нуждался в переводе, потому что состоял из хорошо знакомых соседу-антисемиту слов.

Пока Аурика Одобеску отстаивала свое право считаться гражданкой великой страны, Полина восхищенно смотрела на хозяйку и беззвучно, но с удовольствием повторяла за ней каждое слово. Сделав паузу, Аурика Георгиевна перевела взгляд на домработницу и великосветски произнесла:

– А ты, дорогая Полина, как только увидишь этого мудака, можешь смело посылать его на х… И не бойся никакой милиции. Милицию я беру на себя.

Сосед попробовал было открыть рот, чтобы поставить зарвавшуюся бабу на место, но не успел. Аурика нацепила на свое лицо смиренное выражение и пропела:

– Ступайте с богом, дорогой Иван Григорьевич. Проводи гостя, Полина.

Как только за соседом закрылась дверь, проникшаяся уважением к хозяйке домработница всхлипнула и сообщила:

– Не успел помереть хозяин, как всякая сволочь обидеть норовит.

– Закрой рот, – посоветовала ей Аурика Одобеску и скрылась за дверями гостиной, пол которой был усыпан злосчастными фотографиями. Аурика Георгиевна опустилась на колени и долго стояла, внимательно вглядываясь в каждую, а потом, оглянувшись на портрет мужа, быстро поцеловала одну из них. «Что ты делаешь, Аурика?» – послышался ей голос Коротича. «Что-что! Целую тебя, дурака», – проворчала она и, собрав фотографии с пола, аккуратно сложила их в пакет, перевязала бечевкой и позвонила Наташе, таинственно сообщив о том, что нуждается в ее помощи.