На обратном пути они вчетвером ненадолго зашли в музыкальную школу, и Том довольно лихо сыграл на рояле двенадцатую рапсодию Листа, почти единственное, что он еще прилично помнил.

— Двойка? — спросил он у Айны, закрывая крышку рояля.

— Нет, не двойка, — медленно сказала она. — Вам нельзя забрасывать музыка. У вас есть способность.

Так получилось, что они довольно быстро подружились, стали часто встречаться. Друзья-холостяки завидовали ему, особенно Федя Святов. В выборе Айны он винил только свой сломанный во время соревнований по боксу нос.

— Таким форштевнем, — говорил он, трогая нос пальцами и грустно улыбаясь, — собственную мамашу и то перепугаешь.

Отношения у Тома с Айной сложились странные, необычные, порой просто непонятные. У Айны был пуританский свод правил поведения, которого она придерживалась с необычайной педантичностью. У нее нельзя было задерживаться дома позднее одиннадцати вечера, нельзя было ничего выпить, кроме рюмки сухого вина или кофе.

Ее сдержанность временами бесила его.

— Если ты монахиня и дала обет, то признайся сразу, — сердился Вахов, когда без пяти одиннадцать она протягивала ему фуражку. — Неужели ты действительно хочешь, чтобы я сейчас ушел? — спрашивал он, уже стоя у двери.

— Нужно уходить, — тихо отвечала она, и глаза ее были полузакрыты. — Так надо.

И все же в глубине души ему нравилась ее недоступность, и он чувствовал, что все больше привязывается к ней.

Но когда он лежал в госпитале и каждый день с нетерпением ждал ее прихода, а Айна появилась только на пятый день, он, увидев ее, не поздоровался и отвернулся к стене. Айна вдруг заплакала и сказала:

— Ты мне не муж. Люди скажут, чего это учительница Калныня каждый день бегает к Тому Сойеру.

— И плевать на них, — сказал он, поворачиваясь.

— Нет, — Айна покачала головой. — Думай как хочешь, я иначе не могу.

…Пробили две склянки на кораблях. По незабытой старпомовской привычке Вахов взглянул на часы. Было ровно восемнадцать часов. Через ворота гавани потянулись черные фигурки офицеров и матросов, идущих в увольнение.

А он все сидел в беседке, курил и вспоминал.

На какое-то мгновение ему почудилось, что он по-прежнему служит на флоте, что на голове у него не шляпа, а черная фуражка с золотыми листьями на козырьке и что сейчас прибежит рассыльный и вручит пакет экстренного вызова, где написано: «С получением сего предлагаю немедленно явиться на корабль».

И независимо от того, как встретятся они с Федей Святовым, он уже был рад, что приехал сюда и все вновь увидел собственными глазами. И корабли в гавани, и косо растущие изуродованные ветром карликовые березки, и черные поросшие мхом валуны, и далекие дымы на горизонте.

Стыдливо оглянувшись, он сорвал с клумбы цветок, понюхал его. Как и все северные цветы, он не имел запаха. Затем расправил его и вложил в записную книжку.

«Стареешь, Вахов, — подумал он о себе и усмехнулся. — Становишься сентиментален».

После лекции Вахов вышел на улицу. У дверей стояла «Волга».

Федор встречал его на лестничной площадке.

При неярком свете лампочки казалось, что он совсем не изменился — то же грубоватое с крупными чертами, будто вырубленное из камня, лицо, мясистый сломанный в переносице нос, сильные надбровья, светлые волосы ежиком и мощные плечи боксера.

— Здоров, Том-найденыш. Вот уж, действительно, подходящее имя. — Он крепко обнял Вахова. — Проходи, раздевайся.

Вахов вошел в просторную прихожую и замер от неожиданности. Там, улыбаясь, стояла Айна.

— Здравствуй, Том Сойер, — сказала она и шагнула навстречу.

— Здравствуй, Айна, — медленно проговорил Вахов, и голос его стал хриплым от волнения.

— Чего не ждал, того не ждал, — признался он, с трудом приходя в себя. — А я все гадал, где ты сейчас, куда забросила тебя судьба.

— Если б поискал — то нашел бы.

— Наверное, — согласился Вахов. — Плохо искал.

Но сюрпризы на этом не кончились.

Едва Том Александрович переступил порог комнаты, он увидел нескольких загорелых моряков с нашивками капитанов первого и второго рангов и среди них одного с очень знакомым лицом. Смуглый черноволосый каперанг улыбался.

«Кто же это? — мучительно пытался вспомнить он. — А, точно, Женя Буркин, минер с их эсминца».

— Знакомить, надеюсь, не надо? — спросил хозяин.

— У меня от вашего золота в глазах зарябило, — сказал Вахов, притворно щурясь. — Давно привык к пиджакам.