– Никогда не думал, что вы умеете так ловко подделывать почерк.

– А я его и не подделывал.

Мегрэ быстро поднял голову и посмотрел на доктора удивленно, даже с некоторым восхищением.

– Вы хотите сказать…

– Что он это написал сам.

– Под вашу диктовку?

Доктор пожал плечами с таким видом, как будто говорил, что это было бы слишком просто.

Почти в тот же миг он насторожился, подал знак Мегрэ, чтобы тот не шумел. Почти на цыпочках направился к Двери, выходящей в коридор, и распахнул ее.

Там стояла сконфуженная горничная. Беллами притворился, будто поверил, что она только что подошла.

– Вы что-то хотели, Жанна?

Мегрэ наконец увидел ее. Это была худая, плоскогрудая девица с тощими ногами, неправильными чертами лица и испорченными зубами.

– Я думала, что вы сидите за столом в столовой, и решила заняться уборкой.

– Я предпочел бы, Жанна, чтобы вы пошли убрать кабинет для консультаций. Вот ключ. – Закрыв за ней дверь, доктор вздохнул: – Вот эту я бы убивать не стал.

Не было бы необходимости. Вы поняли? Я знаю, что она думает. Но не знаю, о чем догадывается. Однако убей я половину города, будь я самым отвратительным чудовищем, вы бы не вырвали у нее ни одного слова против меня.

Прошло некоторое время, и доктор добавил:

– Эта меня любит. Любит смиренно, непримиримо, без всякой надежды на взаимность. Ее подогревает моя любовь к Одетте.

Она любила доктора, и это было еще одним проявлением ее любви и ревности к его жене, к своей хозяйке.

Продолжал ли доктор предугадывать мысли комиссара? Однако он сказал:

– Вы ошибаетесь, это не она…

Немного выждав, он с глухой грустью сообщил:

– Это моя мать! И она тоже меня любит, по крайней мере я это предполагаю, поскольку она тоже меня ревнует, как я не ревновал свою жену. А сейчас вы задаете себе вопрос, откуда я все узнал про Одетту, так ведь?

Это просто и глупо одновременно. В будуаре моей жены стоит маленький столик в стиле Людовика XV из розового дерева. На столике – письменные принадлежности и бювар. Однако, должен вам сказать, никто не испытывал такого отвращения к писанию писем, как она.

Я часто над этим подшучивал, и сам вынужден был отписываться нашим редким друзьям, чтобы принять или отказаться от приглашения. И вот однажды утром, когда Одетта была в саду, моя мать посмотрела на бювар. «Кажется, Одетта изменила своим привычкам», – сказала она мне. Промокательная бумага вся была покрыта следами чернил, как будто писали много писем. Как видите, все довольно глупо и просто. Продумывают все, но забывают о мелочах такого рода.

Теперь мне все это кажется давным-давно прошедшим, хотя минуло лишь две недели, как все обнаружилось.

– Вы нашли письма?

– Конечно нашел. Нашел там, куда их обычно прячут все женщины, – в белье.

– В них Эмиль писал об отъезде?

– В последнем письме излагались все детали побега.

– И вы ничего ей не сказали?

– Я даже виду не подал.

– Вы, кажется, должны были в этот день отправиться на обед к супрефекту?

– Да, чисто мужской обед, в смокингах.

– И вы туда пошли?

– Да, я изобразил присутствие на нем.

– Предварительно приведя жену в состояние, в котором она не могла покинуть дом.

– Совершенно верно. Под предлогом того, что она выглядит слишком усталой, что, собственно, соответствовало истине, я ввел ей сильное снотворное. Потом уложил спать и запер в спальню.

– Сами же отправились на свидание.

– Я вышел в указанное в письме время. Открыл дверь в комнате ожидания, которую вы видели, ту, что выходит на улочку. У стены заметил стоявшего в ожидании парня. Увидев меня, он задрожал. Я подумал было, что он бросится бежать и мне придется гнаться за ним.

– Вы заставили его подняться в кабинет для консультаций?

– Да. Кажется, я ему просто сказал: «Не желаете ли подняться со мной на пару минут? Моя жена плохо себя чувствует и не может сегодня последовать за вами».

Мегрэ очень живо представил себе двоих мужчин в полумраке улицы, Эмиля с чемоданом в руке и двумя билетами до Парижа, дрожащего как осиновый лист.

– Почему вы заставили его подняться?

Доктор посмотрел на Мегрэ с удивлением, точно человек, равный ему, вдруг сморозил глупость.

– Не мог же я сделать этого на улице.

– Вы уже тогда все решили?