Шрифт:
И, чувствуя, как жесткие сильные руки приподнимают локти и плечи, он невесело скрипнул зубами.
А к девяти утра Стив остался в Коридоре один.
Один.
Даже в самых страшных мыслях он не мог предположить, что подобное может произойти. Как? Почему?
Все случилось слишком быстро.
Начиная с того самого момента, с четырех утра: упаковавшись после того, как исчез Дэйн, они двигались вперед. Направление выбрали наугад, почти все время молчали — давила тревога и беспокойство за друга — выжил ли? Куда попал? Как отреагирует Дрейк, когда они вернутся и доложат. Есливернутся…
Тишина теперь казалась глухой и давящей, туман — обманкой, а сам Коридор зловещим, как придуманный маньяком-сценаристом ад из фильма ужасов. Кого накроет следующим? Какая иллюзия возникнет за ближайшим поворотом, если бы они вообще здесь были — повороты.
Накрыло Аарона.
Может, тот знал, чувствовал, что дает слабину, и поэтому волновался, а, может, то был выбор игривой и насмешливой Криалы, но примерно без четверти девять, идущий впереди всех стратег вдруг заорал:
— Мы выбрались! Выбрались, ребята! Смотрите!
И они увидели. Зеленый мерцающий луг, траву, ручей, шумящие вокруг кроны берез и лип, ласковых, играющих в зелени солнечных зайчиков — очередной мираж.
— Аарон, не ходи туда. Давай обойдем.
Баал напрягся не меньше Стивена — их друг, похоже, не видел разницы между настоящим и вымышленным объектом: радостно заулыбался, захохотал, как внезапно принявший на грудь стакан водки алкоголик, скинул рюкзак, принялся снимать куртку…
— Канн! Не смей раздеваться! Не снимай… Не снимай браслет!!!
— Все, ребята, мы пришли — можно расслабиться…
А дальше Лагерфельд помнил все, как во сне.
Как в уютный, но хитрый и злобный мираж бросился Баал — хотел защелкнуть на запястье стратега сброшенный на землю браслет. Щит пропал…Пропал быстро, и сразу же после этого появились тени — безносые, безухие мутные клубы, чувствующие светящийся живой объект — желающие полакомиться. Как завязалась борьба, и Канн орал, что демон свихнулся — он же демон? Он просто не желает выходить наружу — попал домой…
Дурак. Почти мудак… Нет, на него что-то нашло, накрыло, лишило способности мыслить.
Помнил впившийся в щиколотку Баала темный жгут — его щит, накрывший двоих, моментально просел и ослаб — не справился с задачей, и жгут этот проник Регносциросу прямо в ногу — под кожу, в тело… А потом Аарон… весь покрытый такими же щупальцами, которые разрастались у него внутри, словно корни ядовитой колючки, высасывая жизнь. Моментально побледневшее лицо, возникшие под глазами черные провалы, бледные, почти белые губы.
Он кричал «Экакуи-и-и-ируйтесь!», хрипел, брызгал слюной и боялся, что, если войдет на поляну, то на ней же останутся все трое — уже навсегда, — и умирал от подкашивающего разум бессилия.
Тот долгий тяжелый и очень глубокий взгляд Баала, прежде чем тот кивнул, соглашаясь «Так надо, друг… я тебя услышал. И прости…», навалился на Канна и нажал красную кнопку на браслете, док не забудет уже никогда. Не сможет.
Не сможет. Не сможет. Если он вообще теперь что-то сможет.
Один.
В Коридоре.
А на часах всего лишь девять утра.
Стив никогда не мнил себя героем. Спокойный, уравновешенный, несколько дотошный — он никогда не лез в лидеры и не наблюдался в рядах отстающих. Просто доктор, отличный специалист, человек, любящий свою работу и лучше других знающий, как именно ее делать. Он оживал в присутствии Эльконто — шутил, веселился, — и затихал в одиночестве. Был робковат с дамами и поэтому, наверное, до сих пор оставался один. Не умел давить или настаивать — не чувствовал, что подобные черты характера являются составной частью его личности, да и просто, вероятно, ждал кого-то особенного. Он быстро привязался к Пирату, хоть никогда бы не признался другу, что благодарен за рыжего питомца, ценил тихие вечера в компании теплого кота и телевизора, часто мечтал устроить себе отпуск и где-нибудь порыбачить, но никогда не озвучивал идеи вслух. Коллеги имели другие предпочтения в отдыхе, а времени на отдых все равно не хватало — тогда зачем терзаться понапрасну?
Стив не боялся ни будущего, ни таящихся в нем перемен, ни грубых людей, ни собственного Начальника — умел маневрировать в событиях, приживаться, изменяться по мере надобности и подстраиваться, хоть и не прогибался. Всегда сохранял внутренний стержень — чистый, тонкий, стабильный. Одиночество его не страшило — привык, тяготили лишь моменты, когда он не успевал кому-то помочь — когда истекающий на операционном столе пациент медленно терял связующую с жизнью нить. Вот тогда док по-настоящему грустил — тяжело, глубоко, подолгу.