К трем часам дня Ройбен уже стоял перед огромным старым зданием, обшитым коричневой доской, в старинном стиле, в котором находилась частная школа. Здесь уже собралась большая толпа журналистов и операторов и подъезжали все новые.

Селеста позвонила, подтверждая информацию. Никто не знал, где похитили учащихся и каким образом, и требований выкупа пока не поступало.

Ройбен ухитрился перекинуться парой слов с волонтером, работавшим в школе. Тот описывал условия в школе, как «идиллические», а учителей — как «заботливых, будто родные матери». И детей, вежливых и тихих, настоящих «цветов жизни». Их повезли на экскурсию в Мьюирский лес, один из самых красивых лесов в мире, где растут секвойи.

Школа «Голденвуд» представляла собой частную школу с нетрадиционным стилем обучения и очень дорогую. Однако школьные автобусы, хоть они и были сделаны на заказ для школы, были достаточно старыми, и на них не было ни ответчиков GPS, ни встроенных мобильных телефонов.

Билли Кейл уже поручила двоим журналистам из отдела городских новостей сопровождать это дело.

Пальцы Ройбена бегали по экрану айфона, он набирал текст, описывая красочное трехэтажное здание школы, окруженное могучими дубами и россыпями полевых цветов — маков, маргариток и азалий, росших в тени деревьев.

Подъезжали родители детей, полицейские старательно отгораживали их от журналистов, бросавшихся на каждого приехавшего. Женщины плакали. Журналисты тщетно пытались пробиться к ним, топча цветы и отталкивая друг друга. Полицейские сдерживали их с растущим раздражением. Поэтому Ройбен решил выбрать место в задних рядах.

Врачи, юристы и политики — вот кто были родители этих детей. Школа «Голденвуд» была экспериментальной школой, но престиж ее был очень высок. Несомненно, выкуп потребуют огромный. Надо ли было спрашивать, приехал ли кто-то из ФБР?

Сэмми Флинн, молодой фоторепортер из «Обсервер», наконец-то нашел Ройбена и спросил, что ему делать.

— Снимай общие планы, — сказал Ройбен. — Сними шерифа, вон он стоит, на крыльце. Снимай так, чтобы дать общее ощущение от этой школы.

«Чем это поможет?» — подумал Ройбен. Он уже работал с пятью случаями преступлений, и всякий раз ему казалось, что пресса играет лишь роль хвалебного хора. Но в данном случае его терзали сомнения. Ладно, может, хоть кто-то что-то и где-то видел и теперь, увидев этот спектакль по всем каналам местного телевидения, вспомнит что-нибудь нужное, сопоставит с увиденным и сообщит.

Ройбен отошел назад, встав у корней невысокого дуба с серой корой и зеленой листвой. Прислонился к шершавой коре. Лес пах зеленью и хвоей, и этот запах вдруг напомнил ему, как он и Мерчент прогуливались по поместью в Мендосино. И внезапно он почувствовал страх. Почему он не рад тому, что он здесь, а не там? Не получится ли, что это неожиданное и странное наследство заставит его бросить его работу?

Почему ему это раньше в голову не приходило?

Он закрыл глаза, на мгновение. Ничего не происходило. Шериф раз за разом повторял одни и те же ответы на одни и те же вопросы, которые задавали ему из толпы со всех сторон.

Другие голоса. На мгновение ему показалось, что это голоса людей вокруг, но потом он понял, что они доносятся из дальних комнат здания школы. Плачущие родители. Учителя, лепечущие какие-то банальности. Люди пытаются утешить друг друга, хотя реальных поводов утешиться нет.

Ройбен почувствовал себя неуютно. Он ни за что на свете не включит это в репортаж. Постарался перестать слушать. Но вдруг до него дошло. Какого черта я все это слушаю? Если я не могу написать об этом в репортаже, то в чем смысл? Суть-то в том, что и писать особенно не о чем.

Он начал писать. Очевидные факты. Родители не выдерживают напряжения. Звонка с требованием выкупа не было. Ройбен решил, что в этом можно быть уверенным. Судя по тому, что он слышал, никаких звонков не было. Даже специалист по кризисным ситуациям лишь монотонно убеждал остальных, что такой звонок обязательно будет.

Вокруг все вспоминали прогремевшее в семидесятые похищение школьного автобуса в Чаучилье. Тогда никто не пострадал. Детей и учителей вывели из автобуса и посадили в грузовик, спрятанный в каменоломне. Вскоре они смогли сбежать оттуда.

«Что я могу сделать, реально сделать, чтобы помочь в такой ситуации?» — подумал Ройбен. Он почувствовал смесь усталости и возбуждения. Может, он еще не готов вернуться к работе? А может, он вообще уже не хочет к ней возвращаться?

К шести часам вечера, когда ситуация не изменилась ни на каплю, он снова сел в машину и поехал домой, через мост Голден Гейт.

Странное чувство усталости накатывало волнами. Каким бы здоровым он ни выглядел, Грейс сказала, что это нормальный эффект после наркоза, который применили, когда зашивали ему живот. А еще эти антибиотики. Он еще не закончил их принимать, и от них ему периодически становилось дурно.