Какой художнический, красочно и со многими нюансами живописующий талант может сравниться по обилию подробностей и смелости определений со сплетней! В нашем комитате семейный роман графа, нигде, разумеется, не напечатанный, имел хождение значительно большим тиражом, нежели мой, напечатанный. То, что я по дороге узнал от молодой графини, было лишь малым фрагментом ранее вложенного в мою память. Фрагментом растянутого на десятилетия изустного романа с тремя действующими лицами, которые сейчас предстали передо мною воочию.

Этот неписаный роман — как любое великое творение фантазии и жизненной правды — по композиции своей был предельно прост. В деталях же он оборачивался порою трогательным до слез, порою уморительным до колик.

В том несуразном помещении, куда ввел меня старый граф, он жил вместе с супругой и прежней своей возлюбленной, причем жил там именно по милости любовницы.

Мне неловко заимствовать из неопубликованного романа это определение: «любовница». В сочетании с титулом графа столь смачное слово вызывает избитые представления о содержанке, особе легкомысленной. Эта же — в сравнении с прочими действующими лицами довольно молодая женщина — не была ни содержанкой, ни распутницей. Более того, она отличалась крайней серьезностью, и, к слову сказать, именно она содержала графа и его семью.

Хедда К. — так звали эту женщину — была простой машинисточкой при конторе поместья в ту пору, когда оставшийся без определенных занятий начальник штаба предпочел хортистской службе хозяйствование в имении. Молодая девушка знала немецкий, пожалуй даже была немкой по происхождению. И таким образом она сразу же стала доверенным лицом графа, который тогда не то что пшеницу от ржи, а даже плуг от бороны или бричку от телеги не мог отличить.

Тот, кто владеет нашими тайнами, в конце концов завладевает и нами. В руках графа с первой минуты все спорилось. Хозяйство шло без сучка без задоринки, и чем дальше, тем больше сам граф утверждался в мысли, что именно он его наладил: сущий пустяк — вести хозяйство, а может, он от природы наделен способностями ко всякого рода руководству. В действительности же все дела вела его секретарша.

В ней соединялись такт и энергия; редкий союз, который трудно переоценить. Ей не составило труда выведать все тайные слабости графа, учитывая, что применительно к хозяйству оных насчитывалось не так уж много. Граф был прижимист, но на свой конный завод не пожалел бы и последнего филлера. Ну так вот, означенный конный завод в умелых руках секретарши не только процветал, но и приносил немалую прибыль.

Бережливость не исключает рыцарской щедрости, отнюдь. Многие именно с тем и экономят, чтобы иметь возможность быть расточительными в нужный момент. У секретарши через год-другой появились собственный выезд, отдельные апартаменты в замке и даже своя секретарши. Любовь никогда не бывает так щедра на дары, как в том случае, когда полагают, что это вовсе не дары, а законно причитающаяся плата. Мебель, ковры, драгоценности, небольшая вилла в Буде — таковы были преподносимые к праздникам подарки, вполне заслуженные. Ну и, конечно же, деньги, собственный счет, даже в иностранных банках.

Она преспокойно могла замкнуться в своем личном мирке при крушении их мира. Они и прежде жили под одной крышей, пусть на расстоянии доброй сотни метров: под крышей венгерского замка. И никто не удивился, что время втиснуло их всех вместе в одну комнатушку. Но и это примыкающее к заднему двору помещение вытребовала себе Хедда на правах бывшей служащей.

Я с искренним почтением склонился к ее руке, которую мне протянули для поцелуя, наскоро вытерев, но не отмыв от запаха куриных потрохов.

Княгине — по распределению ролей и с некоторой жалостью — я также изобразил лобызание руки, конечно, до Хедды. Но я только сейчас рассмотрел княгиню вблизи. Большеглазая, с горящим взором и маленькой, хрупкой фигуркой, она была из той породы субтильных женщин, которых время словно обкатывает со всех сторон, чтобы они заняли потом как можно меньше места в земле.

С княгиней не очень-то почтительно обходилась изустная литература комитата. В лучшем случае над ней смеялись. Но не из-за историй, связанных с ее мужем, точнее, не из-за той, известной истории. Из-за ее религиозности. Остается лишь поражаться, как молва в каком-нибудь закутке страны может с куда большей основательностью, нежели конгресс сторонников прагматического исследования истории, вскрыть и выставить на всеобщее обозрение и обсуждение самые интимные стороны личной жизни определенных людей. Ну, и какие же качества перемывали, отшлифовывали языками, так сказать, до белизны кости, в характере супруги старого графа? Веру. То, что княгиня (за этот титул в действительности куда больше цеплялись окружающие, нежели она сама) была глубоко и искренне религиозна. В ту эпоху, когда она жила, подобное свойство души могло скорее всего выставить ее на посмешище.

Этому я самолично был свидетелем еще давным-давно, в некоем городе нашей округи и в одном из лучших домов — настолько «лучшем», что почти хорошем, — за непринужденной беседой после ужина, где присутствовали и шестнадцатилетние девушки. Графиня, то бишь княгиня — присоединимся и мы здесь к числу ревнителей титула, иначе возникнет неизбежная путаница, — итак, княгиня много раз рожала, и в сем вопросе следуя догмату церкви. Так вот, в той самой компании совершенно открыто говорили, что граф, буде пожелает выполнить свои так называемые супружеские обязанности, должен был загодя извещать об этом супругу, ибо княгиня по таким дням в обязательном порядке исповедовалась и причащалась, стало быть, прослушивала обедню, и, значит, уведомление должно было последовать не позднее десяти часов утра, остальную же часть дня княгиня проводила в молитвах и (я впервые услышал это выражение) в среднем посту. Тут даже девочки прыснули и слегка зарделись. В модных тогда анекдотах об аристократах княгиня фигурировала жалкой героиней «аристокретинизма» из-за своей вполне понятной, достойной уважения и — с точки зрения религии — весьма последовательной веры в то, что, если вечером в плоть ее вселится новая душа, ее воспримет там душа родственная и очищенная. Граф же, вероятно, не был глубоко набожным христианином или по крайней мере не в понимании первых бенедиктинцев (эпохи святого Имре), хотя именно тогда-то вера и была наиболее совершенной по сути своей: или верить до абсурда — или не верить. Итак, граф вступил на двойственный путь. Однако этот двойственный, вернее, тройственный путь на сей раз оказался весьма удачным. Каждый из триумвиров строго определил себе свой собственный круг занятий, нашел свои объяснения сложившемуся порядку и свою форму терпения. И пути эти не пересекались.

С интересом разглядывал я сырое, а сейчас, в летний зной, приятное своей прохладой помещение.

Село сильно пострадало во время боев, и сейчас всюду чувствовался жилищный голод. Относительно хорошо сохранившийся замок с самого начала подвергся осаде толпы претендентов на вселение, не только из Будапешта, но и из самого села. Насколько мне было известно, графскую семью — благодаря секретарше — вначале разместили во флигеле, в бывшей лакейской. Но и оттуда их затем выселили в прежнюю кухню для дворовой прислуги. Она резко отличалась от кухни для камердинеров, лакеев и горничных и еще больше от кухни, обслуживавшей графскую семью. Ведь прежде в замке каждодневно готовили трех видов завтрак, обед, полдник и ужин: лично для графской семьи, для прислуги, общавшейся или даже непосредственно соприкасавшейся с нею, и для прислуги, выполняющей более грубую работу, — последняя не притрагивалась к столовым приборам или одежде графской семьи, имея дело лишь с сугубо мужскими предметами, такими, как метла, совок для угля, топор, пила, — с вещами, которые члены графской семьи замечали только под углом зрения «ну-ка — посмотрим — интересно — на — что — ты — годишься». Садовники, кучера, дворовые ели опять же другую пищу: получая плату натурой, они довольствовались стряпней своих жен.