Запахи обволакивали их сиятельств, и сиятельства двигались среди запахов все естественнее. Ничего необычного, ничего заслуживающего внимания в этом не было.

Через открытые окна — потому как время уже близилось к половине одиннадцатого — с первозданной силой рванулись внутрь два неотъемлемых врага венгерского лета: мухи и тропическая яркость солнца. Я перевидал на своем веку бессчетное количество мух — и скопом и по отдельности, — но таких полчищ еще не встречал.

Мерзкие твари терзали мне нервы, хоть я и разработал какие-то меры защиты от них. Из иностранной литературы у нас существует совершенно точное и живое представление, какой страшный бич для некоторых стран москиты, саранча, шакалы, тигры. Наша же отечественная литература определенно не запечатлеет для истории террор мух, в ней не отражена даже приблизительная картина чудовищных зверств, что творят летом мухи над обитателями целых областей страны. Как только они устремлялись ко мне, по телу электрическим током пробегало неудержимое отвращение. Они так и норовили облепить меня, и руки мои работали непрестанно, отгоняя назойливых бестий.

Правая рука графа недвижно покоилась на уголке стола, откуда он сдвинул овощи, приготовленные для супа. Мухи буквально сновали по ней стадами, густо, как овцы, хотя непонятно, чем бы они могли там поживиться? Огромными линзами глаз они с пристальностью близоруких дотошно изучали кожу, ощупывали каждый седой волосок, будто двигались по каменному изваянию, по неживой, словно мраморной, руке. И даже там они доставляли мне мучения!

Точно так же обследовали они и его лицо. Когда — весьма редко — граф вскидывал брови, чтобы согнать их, это поражало не меньше, чем если бы каменная статуя сделала вдруг эту мимолетную гримасу: с таким нетерпением я ждал ее! Иногда он все же чуть касался лба или носа. Чтобы изящным жестом прямого среднего пальца вовремя сиять каплю пота, готовую скатиться.

В окна вливался палящий зной Тимбукту, словно желал помериться силами с жаром огромного очага, который приходилось как следует протапливать, даже если еды готовили совсем немного.

— Не погулять ли нам по парку?

Граф отрицательно покачал головой.

— А все-таки прошлись бы! — вмешалась секретарша с неожиданной горячностью.

— Ну что же, пойдем? — поднялся я.

— Пойдемте, — живо поддержал меня мальчуган; он уже набрал из чайника полное ружье воды, но здесь, в помещении, мог лишь осторожно его опробовать.

— Нет. Останемся, — возразил граф топом, каким в затяжных дебатах человек терпеливо повторяет свое.

— И в самом деле могли бы пойти погулять! — высказала свое мнение молодая графиня.

Но мы не двинулись с места. Я взглянул на княгиню. Именно потому, что она никак не откликнулась, не взглянула, не оторвалась от гороха. По ее лицу тоже ползали мухи, словно пчелы по пасечнику во время роения. Только пчеловод в таких случаях надевает проволочную сетку. А она?

У моей бабушки по линии отца, католички, я часто замечал едва уловимое движение, легкий наклон головы — не только когда она сидела в одиночестве, но и на людях, когда она шла или мотыжила. В душе она постоянно молилась, мысленно перебирая четки, и эти чуть заметные поклоны отмечали повторяющееся в молитве имя Иисуса. Быть может, княгиня тоже молится? Или только быстро мелькавшие в ее пальцах, подобно четкам, перебираемые горошины натолкнули меня на эту мысль? Княгиня чуть заметно наклонилась, сидя с закрытыми глазами. Я про себя прикинул, с такими ли интервалами она опускает голову, как в «Богородице» повторяется имя Иисуса.

Граф перехватил мой любопытный взгляд и заговорщически улыбнулся.

— Молится? — шепотом спросил я.

— Можете говорить в полный голос.

И он показал себе на уши, затем изящно махнул рукой.

Теперь мы оба смотрели на княгиню. Изучали ее, словно некий неодушевленный предмет.

— Воскресная месса, — пояснил граф. Потом, склонившись к моим ручным часам: — Вынос святых даров!

И граф легко рассмеялся.

Затем объяснил мне, одними жестами, что княгиня потому не в церкви, что уже не в силах ходить так далеко. Ноги отказывают. Но она тем не менее перехитрила немощность плоти.

Мы помолчали какое-то время.

Неожиданно граф — словно передача мыслей действовала столь совершенно — заговорил о моих деде и бабке по отцовской линии. Старшего пастуха, того он знавал! В юные годы, еще до передачи хозяйства арендаторам, когда поместья управлялись владельцами самолично, граф бывал в этих местах. Молодой кавалерийский офицер, он целые дни проводил в седле, скакал по полям — естественно, по лугам, а не по хлебам, — бывал среди пастухов, табунщиков, чабанов.

И, к полному изумлению, он довольно верно обрисовал моего деда. Бурка, посох, ослик! Округлое лицо, несколько раскосые глаза…

Как же ему не помнить пастухов! Ведь он даже останавливался у них. Вместе хлебали из одного казанка, из примятой тульи пастушеской шляпы пили студеную родниковую воду. И он тоже!

Мой взгляд по-прежнему неотрывно следил за княгиней.

— Я слышал, ее светлость были встревожены надвигающимися событиями.

— О, да! Она боялась венгров.

— Крестьян?

— Венгров как таковых. Всей нации. Пожалуй, даже меня немного!

— Как это понять, почему?