Потом стояние, говорение слов. Настоящий парень Толик не бьет. У длинного в кармане кастет.

Когда остаемся вчетвером, Толик — у Сашки: «А чего вы? Вас же двое было?»

Да, машет Сашка, так получилось.

Дома смотрю в зеркало. Еще и трус.

Потом танцую с Сашкиной девушкой. И… опять. «Уйду с дороги, таков закон — третий должен уйти». Лучше уж не пой таких песен, идальго.

«Можно ли подлость с подлецом?» Можно! — твои слова. Око за око. Если ты подлец.

«По жизни… — говорил Сашка, — надо жить по жизни».

12. День рождения Ленки, дочки настоящего писателя. Слушает Юрка, я подслушиваю. Есть три способа писать, поглаживая лысину, говорит писатель, о новом по-новому, о новом по-старому и о старом по-старому. Первые гении, вторые таланты, третьих большинство.

Слушаю. Щемит в груди. Кто-то гладит там сердце, шепчет неясное имя.

На стенке в кабинете писателя картина. Обнаженная женщина, белое тело, искусство защищает наготу.

Смотрю в угол. По лицу не заметно: через десять лет и я буду жить у моря. Вечером в окно будет стучать дождь и Маргарита в грубовязаной кофте будет сидеть рядом и поднимать на меня знакомые глаза.

13. Ощущение полета! — делился Юрка в мужской компании. Черная зависть, прерванный вдох, но все равно у меня будет по-другому.

А почему?

Два человека расходились во мне все дальше. Тот, что немножко попахивал псиной, хотел Гретхен. Гретхен с тугой шеей, с толстыми икрами. А другой… другого ждала Маргарита.

По ночам они душили друг друга кошмарами и мужали.

14. В окне троллейбуса — девушка. Точь-в-точь. Серые бесконечные глаза. Скулы по впалым щекам сбегают в подбородок. Она. Троллейбус отходит, тыкаюсь в закрытую дверь — стой! Лифт несет в темную шахту, в животе лопаются сладкие шары. Есть!

И до ночи по городу. Смеялся, пугая прохожих. Есть!

На другой день в то же время, там же — нету. Завтра — тоже. Послезавтра — нет. После недели дежурств охолонулся. Поразмыслил. Ведь если ее нет, значит, она есть, а если будет, еще неизвестно. Мысли-компромысли.

И все-таки уже можно. Шептать, трогать руку, целовать чуть слышно в сгиб второго пальца, УЕХАТЬ ВМЕСТЕ.

Ах, идиот.

Пока ее нет, не бойся, все будет целым.

15. В июне, пешком, по тополиной аллее. На душе — тоска. «Жил на свете рыцарь бедный, Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и прямой. Он имел одно виденье, Непостижное уму, И глубоко впечатленье В сердце врезалось ему. С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел…»

«Мама, дай, дай ему карту звездного неба, — смеялась вчера Людка. — Они будут гулять и смотреть на звезды!»

Если бы.

Пинать тополиный пух, тополиное легкое семя.

Вниз от школы — трамвай, вверх — троллейбус, прямо — можно идти пешком. Меняю маршруты. Гретхен — Маргарита, и… а вдруг они соединятся? Ведь это же одно имя. Вы читали «Фауста»?

16. Пляж… И вот она, девушка, вычерченная по твоему лекалу. Иди, иди к ней, на самый край…

Ноги вязнут в песке. Боишься?

Прыг-попрыг, на мостки, раз-два-три, в классики, откидывает волосы, тренировочные штаны до коленок.

Нагнулась. Осина под ветром. Запаздывая и шелестя.

— Идет сюда.

Цепляешь палочкой гальки. Качается, качается на листе банана лягушонок маленький.

Ближе. Мизинцы приподымаются на грубой гальке, с опаской.

Здравствуй! — Здравствуй. Мы одной крови, я и ты, здравствуй.

Проходит мимо, в двух шагах, широкие сбоку, мокрые лодыжки, прилипшие золотые волоски, блеснул темный глаз, качнулась в бедре, гуттаперча, мелькнули нежные пятки. Ушла. Не будет!

А что тебе надобно, старче?

Гретхен.

1. Ночами курил, смотрел на портрет Нефертити. Жило еще, не хотело сдаваться сразу.

Но нет, ее не будет. Решил.

Решил — хватит. Вон чё, другие-то!

И чем будет хуже, тем легче. Хорошее отношение снимает гнусную возможность.

Это, это ощущалось гнусностью.

Тянуло, взаправду, к тупым, задастым, с ускользающими глазами. Исчезли камни, исчезла трава. Маленький такой зверек, не то кролик, не то кот, теплый, гладкий, прыгал на грудь, ласкался, лизал в губы. Дьяков смеялся, отбиваясь. Но вот из узенькой пасти пахнуло сырым мясом…

«Тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным».

Хватит. Решил. Убийство по совести.

Остановите!

И

красивая, с обгрызенными ногтями, грязная Маска: тонкие усики, запах псины, водка из граненого стакана.

Разжигай похоть — не хочет возникать. Все равно. Нельзя Больше Так Жить.

А теперь — беги.

Туда, назад, в неразрешимость, в муку грязной своей чистоты. Пустите!

— Оглянись.

В комьях серой постели пухнут красные губы… Твои… Кролик, с которой ты…