Правильно! Хозяева похожи на своих собак. Разве вы не знали?

— Молодой человек, выходите? Ах, это вы, девушка, извините.

— Не работают, не учутця, пьють.

Ах, извините, проходите, обознался, баушка.

9. На спор, пьяный, вошел в трамвай, огляделся — сидела у окна, глаза крашеные, слабые, провалились от его соколиного взгляда. Вывел за руку в заднюю дверь — трамвай не успел тронуться.

— Чистая работа.

Протянул просто руку, взял ладошку с колен. Вел на глазах вагона. Ни единого слова.

Выиграл. Гордый.

В постели старался запомнить имя. Потом ели и пили, и она смеялась. Холодный ручеек в его раскаленную глотку.

Манон.

10. «Ох, да-д, это-д не по мне — краса в чужом окошечке…»

Устал.

Пить, снова пить, каяться, чего уж… Червоточина, сказала тетя Лина, червоточина внутри. Червивый гриб.

— За что все-таки? Знаешь.

Было. Было. Ошибка в расчете. Расчет.

Кто тебе сказал, что ты можешь что-то решить за себя? Откуда такая уверенность?

«Цель человеческого существования заключается в прохождении…»

По жизни, говорил Сашка, по жизни надо.

А чего ж они? Ведь Гретхен и Маргарита — одно и то же имя. Или вы не читали «Фауста»? Зачем же вы их поделили?

— Это не я.

А кто?

Это, это…

11. Из двора — музыка. Тревожные звуки прекрасной музыки… Скрипка. Иди сюда, ко мне, на самый край, не бойся…

В арку, в ржавые ворота, дальше. Стихала, убегала, снова. Двор, улица, еще, мимо бабушек — потел, дышал, задыхался. Вот…

В окне второго этажа, по пояс голый, стоял белокожий мускулистый парень со скрипкой на плече. Иди, иди сюда…

В курчавых волосах серели два маленьких крепких рога.

12. Манон впереди, с подругой, сзади Дьяков с одним Из апостолов. Понимаешь, говорит Дьяков, когда я смотрю на ее руки, пальцы в морщинках, мне, мне… Пьяный Дьяков. Апостол слушает. Понимаешь, я ее не люблю, но мне нравится, как она смеется. Она не притворяется. Она Манон, но она…

13. В ресторане. Напротив Доберман, тот самый. Белая кожа, подробный рельеф мышц. Красивая рука.

Разливает.

«Я не ты. Не напьюсь, не подерусь, не ляпну. У меня звоночек! Видишь?»

Ногти с голубыми лунками, подпиленные, чуть отпущенные. Белая кость. Доберман.

«Я же знаю, чего тебе надо. Ты умрешь — а им на… чхать — даже не заметят. У них тьмы. И тебе обидно».

Официантка принесла бифштексы. Тяжелое бедро вдавилось ребрышком стола. Спасибо.

«Им начхать, а ты тут переживаешь! Так? Совесть, Да? И прочее. В том-то и штука».

Так его ненавижу, что чувствую виноватым. Вот ведь!

Ты пойми, раз и навсегда, это (то есть совесть) пятая колонна, способ подчинить тебя изнутри. Понимаешь? Веками культивировалось, как полезное роду, как домашнее животное. Понимаешь?

Каким умным он сейчас себе кажется! «Понимаешь?!» Каждый кулик предлагает жить в своем болоте. Вино и вата — вата и вино, вот что я чувствую.

«Но это всему, понимаешь, всему роду? О тебе лично речь не шла!»

Все-таки послушай.

Слушаю. Интересно, мог бы он убить человека?

Белые пальцы поглаживают горлышко. Нежность. Перстень на втором. Вот она, нежность.

«Добро — зло! Глупость! Кто это выдумал? Ну какое такое добро и зло? Это же элементарно! Договорились — провели черту. Сегодня здесь, завтра там. У арабов многоженство добро, у нас — зло. Глупость!»

Про арабов я уже где-то слышал. Водка теплая. Чего это он так нервничает? Вино и вата — виновата. Нет, она не виновата, так как есть вино и вата.

— Ты смог бы убить человека?

— Что?

— Я говорю, ты мог бы убить человека? Ты? Не араб?

— Не надо… Не надо проституировать своими мозгами.

— А что надо?

— Жить. Просто жить. Любить жизнь. Баб любить.

Смеется. Господи, они смеются! Болото на весь мир. Постиг. Губы в уголках не сходятся — красные щели. Мокрые щели Добермана.

Я ударил ее, думал Дьяков, ударил за это — за измену. Мне. Она была виновата и промолчала. Шел дождь, и на асфальте была вата.

Прости меня, Манон, я не смогу больше любить тебя.