Но Судха удивила меня.

— У меня есть пятьсот рупий, я их вытащила из ящика стола Рамеша. Еще есть все мои драгоценности, которые хранились не в сейфе. На всякий случай.

— Какой случай? — я хотела услышать эти слова от Судхи. Мне нужно было услышать их от нее.

— На случай, если я решу не возвращаться, — ответила Судха уже более твердым голосом. Ей тоже нужно было сказать это вслух.

— Ну что ж, тогда проблема на первое время решена. Поезжай на ближайшем поезде до станции Ховрах, а потом возьми такси до дома. Мамы позаботятся о тебе.

— Всё не так просто, Анджу, — замялась Судха. — Я только что звонила в Калькутту и говорила с мамой. Она сказала мне, что я ни в коем случае не должна уезжать отсюда, что мое место в доме родственников мужа, хорошо мне там или плохо. Она боится, что они никогда не примут меня обратно, и что тогда будет со мной? Все будут думать, что они вышвырнули меня потому, что я сделала что-то плохое, решат, что у меня ребенок не от мужа, — тут голос Судхи прервался.

Я стояла не дыша, не в силах поверить.

— Надо было ей сказать, что они заставляют тебя сделать аборт, — наконец выдавила я. Даже тетя Налини должна была понять, что у Судхи нет другого выхода.

— Я сказала ей. Но она считает, что это меньшее из двух зол, — рыдания прервали слова Судхи. — Моя собственная мать…

— Время вышло, — снова раздался скучающий голос оператора. Я вдруг подумала, слышала ли она то, о чем мы говорили, и что бы она сказала. Хотя операторы, наверное, постоянно слышат подобные разговоры, когда ломаются чьи-то жизни, рушатся надежды и разочарование повисает в воздухе, словно дым от сгоревшего дома, который казался тебе крепостью.

— Главное не торопиться, — сказала я Судхе, стараясь говорить как можно уверенней. — Всё уладится, вот увидишь. Я позвоню тебе, когда ты будешь в Калькутте.

И тут связь прервалась.

— Тебе не надо было советовать ей возвращаться назад в ваш дом, — сказал Сунил еще до того, как я положила трубку на место. — Может быть, ей удалось бы всё как-то уладить с мужем, если бы она осталась. А теперь у ее свекрови будет идеальный повод для того, чтобы убедить Рамеша развестись с ней…

Я была так зла, что меня трясло. Я сказала Сунилу, что у него глупые, типично мужские рассуждения. Как мужчина может понять, что чувствует сейчас Судха? Как мужчина, который понятия не имеет, что значит носить в себе жизнь, — как он может знать, что испытывает женщина, которую заставляют эту жизнь убить?

И тут я почувствовала легкое, но отчетливое шевеление глубоко внутри себя, такое прохладное и серебристое, как будто в животе у меня прыгала рыбка. Мой малыш! Он напоминал мне о том, что в жизни самое главное.

Я крепко сжала губы. Если я начну ссориться с Сунилом, то уже не смогу остановиться, а сейчас мне надо было сосредоточить всю свою энергию на Судхе. Которая взяла велорикшу, чтобы доехать на вокзал. Которая оставила спокойную жизнь замужней женщины, не имея с собой ничего кроме сумки, которую крепко держала в руках.

Взяв подушку, я пошла в гостиную. Легла на диван и закрыла глаза. Я крепко прижала ладонь к животу, заряжаясь силой и теплом, исходящими от моего сына. Я видела стоящую на пыльной платформе Судху, ожидающую приближающийся со свистом поезд, воняющий дизельным топливом. Она поставила свою маленькую, изящную и такую хрупкую ножку на ступеньку вагона и начала свое трудное путешествие.

Стоя под ноздреватым и закопченным потолком вокзала Ховрах, в котором каждый звук усиливался жутким эхом, я внезапно поняла, что никогда не путешествовала одна. Я была оглушена звуками вокзала: я слышала, как судорожно перескакивала минутная стрелка на огромных часах, как кричали торговцы, толкающие тележки, набитые желтыми сладкими лимонами, над которыми возбужденно жужжали тучи мух, и носильщики в красной униформе с вещами на голове бежали на платформу, ловко отпихивая пассажиров в сторону. Везде пахло потом, мочой и безнадежностью. Этот запах становился особенно сильным, когда я проходила мимо семей бездомных, лежащих на своих лежаках из джута и протягивающих миски для подаяний. Тошнота и жалость поднимались во мне, когда я искала монетку, и мне не удавалось подавить содрогания. Если бы не хрупкая защита моих мам, может, и я бы сейчас была среди этих нищих?

А еще на вокзале было полно мужчин. Они намеренно задевали меня, проходя мимо, выплевывали кусочки листьев бетеля мне под ноги и обнажали зубы в улыбке, когда я отпрыгивала. Их откровенные, плотоядные взгляды скользили по моему телу. Они гадали, почему я одна и без багажа, почему никто меня не встречает. Мне стало дурно. Неужели и к этому я скоро должна буду привыкнуть? На мгновение мне захотелось снова сесть в поезд и вернуться в большой кирпичный дом в Бардхамане, который казался таким безопасным.