Когда мы сели за стол, я чувствовала общее напряжение. Ужин был весьма скромен: рис, дал и пассерованный шпинат, что красноречиво говорило о трудностях с деньгами. Пиши стала извиняться, объясняя, что огонь в печи уже погасили на ночь, но они могут послать Сингх-джи в магазин за рыбой и поджарить ее для меня.

— Всё и так очень вкусно, — уверяла я. Впрочем, так и было. Я даже не подозревала, как соскучилась по еде, приготовленной с любовью, еде, которую я могла есть и не бояться, что подавлюсь веревкой, на которой висела наживка. Это был ужин для Судхи, а не для вместилища наследника Саньялов.

После ужина я лежала на импровизированной кровати, которую мамы соорудили в кладовой. Завтра они спустят мою кровать со второго этажа, как сказала Гури-ма. Она наклонилась надо мной и, взъерошив мои волосы, сказала с улыбкой:

— Мы все очень рады, Судха, что ты здесь. Даже твоя мать. Просто у нее привычка такая — жаловаться, ты же знаешь.

— Мне очень жаль, что я создала новые трудности.

— Не говори ерунды. Разве ты не наша дочь, с которой мы связаны не только кровными узами, но и годами, прожитыми вместе? — сказала Гури-ма, пристально глядя мне в глаза. Я знала, что на самом деле она сказала: «Неважно, кто был твой отец, ты — член нашей семьи. Так же, как и твоя дочь. Потому что в конечном счете любовь важнее кровного родства».

Я глубоко и облегченно вздохнула, уютно устроившись на подушке. Еще долго после того, как Гури-ма выключила свет, я чувствовала на волосах ее руку, словно благословение. Из соседней комнаты до меня доносились голоса мам, которые спорили о том, что им делать. Я слышала то гневный голос Гури-ма, то жалобные причитания моей матери. Но это усыпляло, как колыбельная, с простым припевом заботы. Я знала ее ритм так хорошо, что могла выстучать его на собственных костях.

— Так бьется любящее сердце, — прошептала я дочери.

И мы обе заснули, умиротворенные.

На следующее утро Гури-ма, уступив просьбам моей матери, позвонила свекрови и сказала ей, что я нахожусь дома, со мной всё в порядке и что я хочу сохранить ребенка. Могла ли Гури-ма найти компромисс, чтобы обе семьи избежали позора и были счастливы?

Моя свекровь была чрезвычайно любезна — как человек, которого не переубедишь. Она отвечала, что если я тут же вернусь и сделаю аборт, она забудет о моем глупом поступке. Ну а если я этого не сделаю, то она будет вынуждена начать бракоразводный процесс.

«Но что думает обо всем этом Рамеш?» — спросила Гури-ма и добавила, что хочет поговорить с ним.

Свекровь отвечала, что его нет дома. «Конечно, он согласен», — сказала она с удивлением, что Гури-ма не понимает таких очевидных вещей.

После того как Гури-ма положила трубку, она взяла меня за руки и сказала:

— Я не очень надеялась на то, что мне удастся переубедить твою свекровь, и позвонила только потому, что Налини настояла на этом. Хотя, думаю, стоит еще поговорить с Рамешем. Я отправлю Сингх-джи в его офис…

Я тут же вспомнила мягкий и нежный взгляд Рамеша, его робкое прикосновение к моему животу; как дрожали его губы, когда его мать повышала голос; как он, заткнув уши ладонями, умолял меня, чтобы я оставила его в покое.

— Он знает, где я, — наконец ответила я. — Если я и наш ребенок нужны ему, то он легко может связаться с нами. А если он не хочет ее, — я дотронулась до живота, — то, значит, и меня не увидит тоже.

Но Рамеш так и не появился. Через неделю слуга Саньялов привез документы на развод. В графе «причина развода» стояло «уход из семьи».

В тот же день я сняла все свои свадебные браслеты и смыла синдур, несмотря на все причитания матери.

— О богиня Дурга! Что люди скажут? — причитала она. — Беременная женщина без синдура на лбу! Как будут называть твоего ребенка?

Я с безразличным видом пожала плечами, хотя чувство вины тут же пронзило мое сердце, словно острый клинок. Может, сделав этот безрассудный шаг, я обрекала дочь на постоянные унижения?

Но тут на помощь мне пришла Пиши, которая была всегда такой тихой и робкой.

— Сколько можно думать о том, что скажут люди? Принесло ей это счастье? А нам? Всю нашу жизнь мы боялись, как бы люди не сказали про нас чего-нибудь плохого. Я плюю на таких людей, которые считают, что убить ребенка в чреве матери — правильно, а сбежать, чтобы спасти его — неправильно.

Лицо Пиши раскраснелось, и грудь ее вздымалась от гнева. В первый раз в жизни я видела, чтобы Гури-ма или моя мать довели Пиши до такого состояния.

— Когда я овдовела и вернулась в дом своих родителей, сколько мне пришлось вытерпеть, следуя тираническим обычаям! Сколько мне тогда было, Гури? Не больше восемнадцати? Я навсегда спрятала в шкафу свои нарядные сари, свадебные украшения, ела всего один раз в день и то только постную пищу и всё время молилась — зачем? Каждую ночь моя подушка была мокрой от слез, потому что все мне говорили, что я виновата в смерти своего мужа, что я принесла несчастье. Мужчины могут жениться уже через год после смерти жены. Они продолжают работу или учебу, и никто не говорит, что они приносят несчастье. Даже поговорка такая есть: «У неудачника умирает корова, а у счастливчика — жена». А когда я, спустя три года после смерти мужа, стала умолять своего отца позволить мне заниматься с репетитором, чтобы хоть чему-то научиться, он дал мне пощечину. Я думала о самоубийстве, да, много раз, но я была слишком молода, я слишком боялась, что скажут священники — те самые, которые сами закончили свои жизни в адской пучине. И мне ничего не оставалось делать, как прийти в дом брата. И, несмотря на то что он был очень добр ко мне — как и ты, Гури-ма, — я знала, что он сделал это из жалости. Даже в его доме у меня не было никаких прав. Моя жизнь закончилась, потому что я была женщиной без мужа. Я не хочу, чтобы у Судхи была такая жизнь.