Все были так потрясены речью Пиши, что стояли не шелохнувшись. Гури-ма вытирала слезы, и даже моя мать молча смотрела в пол, кусая губы.

— Ты права, диди, — наконец произнесла Гури-ма. — И что ты предлагаешь делать?

— Мы должны продать дом, — уверенно ответила Пиши. — Этот бизнесмен Мавари уже давно просит нас об этом.

Гури-ма и моя мать от неожиданности охнули. Я тоже стояла остолбенев и не могла поверить, что это сказала Пиши — хранительница традиций рода Чаттерджи.

— Ну и что? Дом всего лишь груда камней, в конце концов, — продолжила Пиши. — Настоящий дух Чаттерджи, если он и существует, должен жить в нас. В нас, женщинах и в малышке, которая скоро станет одной из Чаттерджи. Мы должны подготовиться к ее появлению. Налини, ради бога, не надо делать такое трагичное лицо! Ты не окажешься на улице, уверяю тебя. Денег от продажи земли, на которой стоит наш дом, будет вполне достаточно, чтобы мы могли купить небольшую, но симпатичную квартиру в каком-нибудь хорошем районе, Гариахат например, и на оплату клиники, где Судха будет рожать. Мы обязательно должны найти хорошего доктора для нее. И еще. Гури, я хочу, чтобы на следующей же неделе ты сходила к врачу, и если он снова настоит на операции, нужно сделать ее незамедлительно. И я не хочу слышать больше никаких отговорок. Судхе и нашей внучке нужны мы все, потому что им предстоят трудные времена, а ты, Гури-ма, как никто из нас, знаешь, как выживать в этом мире.

— Да, диди, — ответила с неожиданной покорностью в голосе Гури-ма. Взглянув на нее, я заметила, что на ее губах появилась едва заметная улыбка.

— А ты, девочка, — сказала мне Пиши, — иди в ванную, возьми шампунь и смой остатки краски с головы. Это потеря для Саньялов, а не для тебя. У тебя вся жизнь впереди, и такой головокружительный успех, что у них рты откроются от изумления.

Услышав эти слова, я тоже улыбнулась. Пиши говорила с таким чувством, что мне показалось на мгновение: именно так всё и будет. Я наклонилась и прикоснулась к ее ногам, а затем к ногам Гури-ма и своей матери, чтобы попросить у них благословения.

— Какое же благословение тебе дать? — спросила Пиши с лукавой улыбкой. — Пожелание ста сыновей кажется мне не слишком уместным, когда у тебя больше нет мужа, правда?

И тут меня осенило.

— Пожелайте мне быть такой же, как Рани из Джанси, Королева Мечей, — ответила я. — Чтобы у меня хватило смелости ввязаться в бой, когда потребуется, как бы ни было тяжело. Пожелайте, чтобы у меня хватило сил сражаться за себя и своего ребенка, куда бы ни забросила меня судьба.

— Благословляем тебя, — сказали мамы.

В душе я старательно соскребла остатки красной краски на лбу и в волосах, вместе с ней я смыла и несчастье, печать долга и смертный приговор, который вынесли моей дочери. Я смыла всё, что написал Бидхат Пуруш. Слишком долго я жила по чьей-то указке. Как, оказывается, это было просто! Какой сильной становится женщина, стоит ей поверить в себя.

Я знала, что этот подъем пройдет. В будущем меня ждало много бед и сомнений. Но, несмотря на это, я чувствовала необыкновенную легкость на сердце. Я подставила лицо навстречу струе чистой и сладкой воды и тихонько запела, чувствуя, как внутри меня танцует дочь, радуясь вместе со мной.

Всю неделю я спала на неудобном бугристом диване, куда сама себя сослала. В первую ночь Сунил пришел и сказал, чтобы я возвращалась в постель к нему, но я попросила его оставить меня в покое, и он больше не пытался вернуть меня. Я очень плохо спала, каждую ночь меня беспокоили сны, в которых я видела лицо Судхи, то появляющееся, то исчезающее в рваных тучах. Иногда она о чем-то просила меня, иногда плакала, а иногда просто смотрела широко распахнутыми глазами, полными страха. Каждое утро я просыпалась с болью в спине и ощущением сдавленности в груди. С тех пор как Судха приехала в Калькутту, я разговаривала с ней два раза, и оба раза у нее было хорошее настроение. Тем не менее я не могла забыть слова Сунила. Может, я приняла неправильное решение за Судху, сбитая с толку американскими феминистическими понятиями «хорошо» и «плохо». Может, я обрекала ее на жизнь в одиночестве?

За неделю я погрузилась в депрессию еще сильнее, уверенная, что разрушила жизнь Судхи. Этим утром я поставила перед Сунилом чашку кофе в угрюмом молчании. И не сказала ему «до свидания». А когда он попытался поцеловать меня, отвернула лицо.

— Ангел! — воскликнул он, всплеснув руками, и ушел.

Но вечером Сунил вернулся с букетом ирисов, которые я так люблю за глубокий синий цвет, и, обнимая меня, прижал к себе на лишнюю секунду.

Все это напомнило о том, что Судха навсегда лишилась этих моментов нежности. Но тем не менее я взяла подушки и вернулась в нашу спальню.

В тот вечер мы занимались любовью. Всё было замечательно, но меня снова охватило беспокойство. Я долго ворочалась, а потом, наконец не выдержав, села в кровати.

— Я ничего не могу с собой поделать: всё время думаю о Судхе. Надеюсь, у нее всё хорошо.

Сунил сделал вид, что спит, но по глубокой морщине, появившейся у него между бровями, я поняла, что он просто не хочет ничего больше слышать о Судхе, потому что всю неделю я говорила только о ней. Но я не могла остановиться.