Шрифт:
До завтрака она побежала в свой малинник. Тихо было так, что не шевелился ни единый лист. Все обильно смочила роса. Заросли малины были усыпаны не только ягодами, но и светлыми каплями, точно после дождя висели они на кончике каждого листка. Галя обирала холодную, мокрую ягоду и ела ее, а капли сыпались, и волосы ее, кофточка и руки стали мокрыми. И хотелось ей закричать: «Здравствуй, славное утро! Здравствуй!»
И тут, как вчера, появился Виктор. Она остановилась, не глядя на него и чего-то ожидая. Покусывая травинку, Виктор угрюмо сказал:
— Ты, Галюха, не сердись на меня. Я вчера выпил немного, вот и городил всякую чепуховину.
— А я и не сержусь… Не сержусь, — словно издали услыхала Галя свой спокойный голос, и он показался ей чужим, будто кто-то другой произнес эти слова. Но горькая обида все-таки вырвала звук, похожий на всхлипывание.
— Галя, Галя, — Виктор схватил ее за плечо. Она стремительно повернулась к нему.
В глазах ее будто затуманилось, и она поняла, что Виктор обнял ее, а может быть, это она обняла его, что он целует ее, а может быть, это она целует его. И целует, и плачет, и смеется, и смотрит в его глаза…
Новым для нее теплом и светом наполнилась жизнь. Будто вспыхнул костер и все озарил, и она жила, протянув к нему руки. В эти дни все обычное делалось для нее необычным, все пустяковое — значительным…
На рассвете около балагана осторожно зазвенел велосипедный звонок. Галя сразу же проснулась и выскочила к Виктору, только что приехавшему из села. Улыбаясь, он посмотрел вокруг — нет ли, мол, кого, — положил велосипед на мокрую, росную траву и схватил смеющуюся Галю в охапку. Он поцеловал ее в губы, в шею, в лоб, а потом молча показал на луг, и Галя всплеснула руками: над лугом кружилась белая метель. Галя не поверила своим глазам: кругом порхали бабочки. Откуда их нанесло столько? Взявшись за руки, Галя и Виктор подбежали к дороге. Здесь, вокруг большой лужи, на сыром песке копошилось множество бабочек.
— Да что это за нашествие? — поразилась Галя. И тут же поняла, что они слетелись на водопой, припали к влаге. Они обмерли от блаженства, вяло шевелили крылышками. Галя сгребла с дороги пригоршню бабочек и бросила их в Виктора. Они посыпались на него, как бумажные клочки…
И это утро запомнилось ей навсегда.
И была еще ночь у костра среди берез. Виктор наловил ведерко рыбы. Галя выпотрошила ее, нарезала в котелок картошку, бросила туда луковку, лавровый лист и повесила над костром. Все это она делала умело, быстро и с удовольствием.
Ожидая, когда сварится уха, Галя сидела, охватив руками поджатые ноги и положив голову на свои колени, а Виктор, растянувшись около нее, читал «Зверобоя». Березы, озаренные костром, клонились, простирали по ветру мягкие ветви. Шумело пламя, в котором утонул котелок. Уютно звучал голос Виктора: «Ну так вот, есть там один вождь, а у вождя — дочь, по имени Уа-та-Уа, что по-английски значит: „Тише, о Тише!“, это самая красивая девушка в стране делаваров. Все молодые воины мечтали взять ее себе в жены. Но случилось так, что Чингачгук полюбил Уа-та-Уа и Уа-та-Уа полюбила Чингачгука».
Когда в котелке заклокотало и всклубилась пена, Виктор отложил книгу, распалил трубку мира (сигарету) и спросил степенно:
— Уа-та-Уа! Когда же насытится последний из могикан? Запах ухи могут учуять презренные, трусливые гуроны.
— Тише, о тише! — откликнулась Галя.
И эта ночь была их вигвамом, а костер — семейным очагом.
И запомнилась Гале эта ночь навсегда.
А однажды они плавали на пироге. Вдали громоздились медные горы заката. Виктор тихонько пел:
Когда мне невмочь пересилить беду, Когда подступает отчаянье, Я в синий троллейбус сажусь на ходу — Последний, случайный. Последний троллейбус по улице мчит, Вершит по бульварам круженье, Чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи Крушенье, крушенье.И от мелодии, и от слов, и от голоса Виктора Гале хотелось плакать. Ей было жаль «потерпевших крушенье». Образ последнего ночного троллейбуса, который приходил на помощь отчаявшимся, пронзал ее сердце.
А в сумерках они подкараулили таинственный миг на реке, когда звезды кувшинок и белых лилий стали медленно угасать, закрываться и тихо уходить на ночь под воду.
Виктор опустил весла, перебрался к Гале и обнял ее. И как-то случилось так, что лодка перевернулась. Вынырнув, они схватились за борт и принялись хохотать. А потом они ныряли, надеясь увидеть, как спят в воде лилии…
И этот удивительный вечер на реке запомнился ей навсегда.
И еще раз приходили они к реке на это место. И Виктор пел уже другую песню, песню о маленьком оркестрике надежды под управлением любви. Они сидели на белом песке среди тальников. Песок был мелкий, чистейший, сыпучий. Галя набросила на голову легкий платок, закрывая от комаров шею, лоб. Над рекой висел кованый, остроконечный месяц, на белых песках чернели тальники. Виктор отгонял комаров зеленой веткой. Разговорились они тогда о жизни, о людях.