— Не трепись!

Но слова Стебля врезались в память, беспокоили, словно комары. Ночью, лежа в балагане, Шурка никак не мог уснуть, чувствовал, что действительно становится этаким хозяйчиком.

«А, да этот звонарь вечно что-нибудь сочинит! Разве можно его слушать? — успокаивал себя Шурка. — Положим, имеет человек собственный мотоцикл, или аккордеон, или квартиру в городе, ведь он же радуется, что имеет их. Так почему же я не могу иметь дом? Он мне в наследство достался. Я его не хапнул. Надо же мне где-то приткнуться. А Стебель и Витька — они временные в селе. Это уж точно. Им, конечно, хозяйство ни к чему. И меня им не понять».

Эта мысль успокоила Шурку, и он задремал.

Перед обедом Галя и Маша прибежали на речку искупаться. От зноя разопрела трава на берегу, загустел над ней аромат синих колокольчиков, огненного горицвета, иван-чая. Среди них валялись брюки и курточка Гали и пестрое платье Маши.

Девчата плескались в воде, брызгали друг в друга. Чтобы спастись от комаров, зашли в реку по шею.

— Слушай, Галка, я должна кое-что сказать тебе, — заговорила Маша. — Но только ты не расстраивайся. Даешь слово?

— А что такое? — Галя почувствовала, как в душе похолодело. Галя была уверена, что сейчас случится что-то очень нехорошее.

— Нет, ты даешь слово?

— Ну, даю, даю! — воскликнула Галя, гребя руками, чтобы удержаться против течения.

— Понимаешь, я случайно узнала, — проговорила Маша, тоже гребя руками.

— Что узнала?

Комары вились вокруг мокрого лица, сильное течение пыталось утащить Галю. Оно вымывало из-под ее ступней сыпучий песок. Галя боролась с рекой, клонясь вперед, грудью разбивая несущуюся воду.

— Ты думаешь, почему Витька зачастил в село? К Люське он ездит, к библиотекарше. Поняла? Вечером на велосипед — и к ней, а утром — обратно. И все шито-крыто.

Галя перестала грести, река сразу же повалила ее, понесла. Маша ринулась за ней и, догнав ее, поплыла рядом.

— Я его, дуролома, разделала на все корки, — громко продолжала Маша. — Прямо так и влепила ему: «Бессовестные твои шары!» А он этак нахально: «Я — не запряженная кляча. Куда хочу — туда скачу!» А я ему: «Так что же, по-твоему, хочу — унижу человека, хочу — совру, хочу — украду? Долой совесть! Долой честность! Они ведь руки связывают, ноги спутывают. Не воля это, а распущенность». В общем, я ему, Галка, дала жизни. И ты его отшей! Не будь мямлей. Такое прощать нельзя. Вообще-то он просил меня молчать. Но разве я могу допустить, чтобы тебя водили за нос?

Галя поплыла к берегу, сильно ударяя по воде ладонями и выбивая ногами фонтаны брызг. Наконец она вырвалась из реки на берег; с нее сбегала вода, губы на бледном ее лице посинели, и вся она дрожала.

— Гони его от себя, — решительно сказала Маша, выбираясь следом за ней. — Гони! Он же подлец!

Комары облепили, жалили, а Галя, не замечая их, отжимала на себе трусики. Выше колен розовели два шрама, — в этих местах взяли кожу для Стебля.

Галя оделась.

— Ты иди обедай, я сейчас, — и скрылась среди кустов, за которыми слышались голоса парней.

Виктор несся по пояс в траве, на бегу снимая рубаху. Галя появилась из-за кустов боярки, и он обрадовался, бросился было к ней, но тут же остановился, увидев ее испуганное лицо.

— Как же это, Виктор, получилось? — прошептала она, только сейчас до конца поняв всю непоправимость беды и ужаснувшись этому. — Как же это?.. Что же теперь?..

Виктор понял, что Маша все рассказала. Он растерялся. Не зная, что сказать, он хлопал рубахой по голой спине, отгоняя комаров.

Галя резко повернулась и побежала к трактору. Виктор тоже сорвался с места, волоча по траве рубаху, догнал ее и, забегая то с одной стороны, то с другой, невнятно бормотал:

— Я же не хотел так, Галя! Клянусь! Все это как-то, черт ее знает… Все по-дурацки вышло… А ты для меня… — он пытался заглянуть ей в глаза. Она уже не бежала, а молча шла, глядя вперед, будто никто и не метался вокруг нее. Виктор отстал, смотрел ей вслед.

— Черт меня дернул, — пробормотал он, вспоминая о своих недавних поездках к Люсе…

Отчаявшись получить то, о чем тоскует каждая женщина, — любовь, Люся решила просто зазвать к себе Виктора. Однажды, приехав с сенокоса, он зашел к ней. Когда они выпили по стакану портвейна, Люся вдруг обняла его за шею и, смеясь, будто дурачась, заблажила:

— Ах ты, мой золотой да серебряный! Женился бы ты на мне. Я бы так тебя любила! Я бы на тебя молилась.

— Не дури, — засмеялся Виктор.

А уж так ли она дурила? Слишком истерическим был ее смех, слишком несчастны были ее глаза. Случившееся представлялось Виктору простым дорожным приключением.