— А вообще у человека не должно быть ничего особенно заветного, — говорил Виктор. — Я вот жил в городе. Пришел однажды домой, хотел спать ложиться, а вместо этого взял чемоданчик, закурил и пошел куда глаза глядят. Шел, шел и сюда пришел. И сейчас вот могу встать, закурить и уйти куда глаза глядят. У человека не должно быть ничего дорогого, кроме свободы. Вот это по мне.

— Ну, а дело? Человек же должен что-нибудь сделать, оставить в жизни свой след, — возразила Галя.

Виктор поморщился.

— Я слышу голос десятиклассницы. Какой след? След оставляют гении. Или народ целиком, весь. Есть след Пушкина, и есть след народа. Но не может быть следа Витьки Кистенева. Да чего тут ломать голову? Мне и так хорошо. А надоест — плюну и уйду.

— Все-таки что же ты думаешь о жизни? — чуть обиженно спросила Галя.

— А я не думаю. Зачем?

Уже в полночь они распрощались, и Виктор укатил на велосипеде в село. Там у него были какие-то дела…

Так они жили, как живут, наверное, все влюбленные, превращая будни в праздники, обычное — в сказку.

За завтраком у костра Маша узнала, что Веников с Короедовым загуляли. Маша напустилась на Кузьму Петровича:

— Нельзя же отпускать вожжи. Вы — бригадир! Народу и так не хватает, а тут попойки.

— Приведем, приведем их в христианский вид, — степенно ответил Кузьма Петрович.

— А то я сама пойду к Копыткову, к директору, — не унималась Маша. — Веников и Короедов знают, что прошлый год скотина голодала, и все-таки бросили работу. Ну, что это за люди? Как будто на хозяина работают!

— Подожди, Маша, не горячись, — внушал ей Кузьма Петрович. — Мужики сами одумаются и нагонят свое.

Шурка засмеялся:

— Сегодня так-сяк, а завтра махнем: бери больше — бросай дальше!

— На косилки я посажу сегодня других, — сказал Кузьма Петрович. — А их стегану… рублем! Чтоб не на что было опохмелиться.

На другой день пьянчуги тоже не явились.

— Негодяи, вот негодяи! — возмущалась Маша. — Ведь и ты, Галка, из-за них горишь! Не выполнишь план.

В этот день на Галины косилки сели Маша с Тамарой. Едва начали с горем пополам косить, как из-за березняка вывернулся «газик». Когда он, подъехав ближе, остановился, из кабины вылезли по-бабьи рыхлый Копытков и громоздкий Перелетов. Увидев их, Маша засигналила остановку, спрыгнула с косилки и скомандовала:

— Галка, идем!

Еще не добежав до них, Маша закричала Копыткову:

— Павел Иванович, это что же такое делается?! Когда же это кончится?!

— Чего ты переживаешь? — с беспокойством спросил Копытков. Он очень не любил поездки с директором: неполадок хоть лопатой греби, и за все глазами хлопай, а у Перелетова на всякие изъяны прямо собачий нюх. Того и гляди шею перепилит. И хоть бы указывал на недостатки просто, по-человечески, а то ведь все норовит с подковыркой, с ехидством, не говорит, а шилом тыкает в душу. Наградил же бог человека таким зловредным языком! Теперь вот эта горластая, язвило бы ее, чего-нибудь ляпнет, расхлебывай потом.

Маша рассказывала о пьянке Веникова и Короедова, а Копытков страдальчески морщился: «Дернул ее черт за язык, не могла сказать мне одному, обязательно нужно поднимать крик на весь базар».

— Вместо этих пьяниц на косилки посадили меня да Михееву Тамару! А мы и управлять-то ими едва можем! Ковыряемся!

— Ай-яй-яй, Маша-Маша, да разве можно так?! — с укором заворчал Перелетов. — Ведь это же, наверное, кумовья твоего начальника. Небось, сколько литров горилки с ними выпито, сколько раз певалось «шумел камыш», а ты их так… Нечуткая ты, посягаешь на самое сокровенное!

Галя стояла немного в стороне, сощипывала лепестки с ромашки, точно о чем-то гадала.

— А ты чего молчишь? — возмущенно обратилась к ней Маша. — Ведь они с тобой косят, твой план заваливают!

— А чего я должна говорить? — смутилась Галя. — Ты уже все сказала.

— Я-то сказала, а вот ты…

— Не знал я об этом факте, — пробормотал Копытков. — Сейчас приеду в село и распатроню их за милую душу! Я им намылю холки как следовает быть!

— Смотри, как бы не обиделись. Чутким нужно быть, чутким. По головке нужно гладить, а ты «распатроню». Ай-яй-яй! — Перелетов сокрушенно покачал головой, горестно вздохнул.

Копытков пятерней смахнул пот со лба.

— И вообще, Павел Иванович, ведь у нас в селе есть люди, которые совсем не работают, — продолжала Маша. — У них большущие огороды, скот. Ездят на базар, а на совхоз им чихать. А убирать картошку приезжают из города. Когда это кончится?

— А кто это не работает? Кто? Назови, — взъерошился Копытков и опять поморщился: «Вот въедливая, вредная девчонка!».