Мы долго-долго сидели в темноте и тишине. Шарм, которым был окутан этот рассказ, состояние, в которое погрузила меня женщина своими словами, не позволяли мне еще долгое время нарушать эту священную тишину и прервать витавшую в воздухе атмосферу чудесной печали хотя бы одним изданным звуком.

– Диана? – позвал я, когда понял, что молчать дальше невыносимо.

– Да, Наполеон.

– Это первое твое откровение, в то время, как я рассказал тебе почти всю свою жизнь.

– У нас разные роли.

– У нас разные взгляды.

Я пересел к ней на диван и прижался.

– Откровения иногда сближают больше, чем разговор тел.

Я достал из пачки две сигареты и повертел их между пальцами.

– Знаешь, а мне ведь всегда нравилось курение. Я смотрел на дым вокруг людей, как они выпускают его из себя клубами, и меня восхищало это. Но мысли о ценности здоровья останавливали меня. А сейчас я хочу покурить с тобой, закрепив тем самым наше сегодняшнее единение.

– Как пожелаешь, – улыбнулась Диана, – я обещала исполнять все твои прихоти.

Я взял со стола спички, которыми, по всей видимости, Диана зажигала свечи. Мы прикурили. Я сидел с этой прекрасной женщиной в клубах дыма и чувствовал, что жизнь моя наконец-то чего-то стоит. Это было восхитительно. Такое ощущение, что в руках мы держали трубку мира – курение соединяло нас.

Так после восемнадцати лет здоровой жизни эта дьяволица заставила меня курить, хоть и сделала она это косвенно, всего лишь натолкнув меня на вскрытие моего собственного давнего, забитого желания. Впрочем, так и положено дьяволу.

Время шло. У меня снова началась учеба, и я остался без свободного времени. Мы с Дианой очень привыкли друг к другу. Между нами по-прежнему ничего не было, но мы уже не представляли жизни друг без друга. Каждый раз, когда у меня выдавалась свободная минута, я спешил к ней домой. Диана не всегда была там, поэтому я мог, уставший, лечь у нее спать, а она приходила, нежно будила меня и кормила. Готовила она лучше всех поваров мира. Не удавался ей только кофе – в этом плане у нашего кафе не было конкурентов. Там мы так же проводили много времени, но теперь переместились в зал для курящих. И, как раньше, мы очень много говорили.

На нашем столике теперь всегда лежало две пачки сигарет: обычные мои, и тонкие для Дианы. Вопрос: «Зачем мы это делаем?» – мало нас интересовал.

Мы только пришли и сделали заказ. Прикуривая сигарету, я начал разговор:

– Диана, вот ты взрослая женщина, ответь мне на один вопрос.

– Ты сейчас будешь в гордом одиночестве здесь сидеть, корсиканец, – она всегда делала вид, что обижается, когда я указывал ее возраст, что было отличным источником моего хорошего настроения.

– Я все равно приду к тебе домой, и ты, как заботливая мамочка, уложишь меня спать. Никуда тебе от меня не деться, мы теперь единое целое.

Диана умиротворенно улыбнулась.

– Ну давай, задавай свой вопрос.

– Почему в людях так извращено чувство благодарности?

– Ты о чем?

– Давай рассмотрим ситуацию. Ты и я встречаемся.

– Мне уже нравится начало…

– Не перебивай мою серьезную речь своими похотливыми суждениями, – возмутился я, – понятное дело, первое время на тебя сыпется несметное количество ухаживаний. Цветы, подарки, все личное время, отданное тебе. Много всякой ерунды. Тебе это доставляет неописуемую радость, трогает и восхищает. Но проходит время, и я понимаю, что ты уже моя. Мне больше не нужно тебя добиваться, ты все равно будешь со мной. И ты замечаешь, что цветы исчезли, а конфетки больше не сластят язык. И в тебе рождается обида! – в это время я, логически завершая мысль, тушу окурок в пепельнице. – Казалось бы, я ничего тебе не должен, но ты привыкла к тому, что я изначально делал безвозмездно. И ты сначала недоумеваешь, а потом, если хватает наглости, начинаешь требовать.

– Я не такая, Наполеон.

– Ах, ну да, мы слишком гордые для таких вещей. Это не столь важно. В твоей душе все равно зарождается негодование, ощущение того, что тебя чего-то лишили. А ведь лишили того, чего могло вообще и не быть. Это и есть извращенное чувство благодарности: восприятие добровольного, как должного.

Я даже не дал Диане высказаться. Мне хотелось завершить монолог.

– А знаешь, кто больше всего страдает от этого? Родители. Те вообще терпят от детей столько унижения за то, что не выполняют своих «обязанностей». «Мама, ты не постирала мою кофточку?», «Папа, я что, должен быть одет, как БОМЖ?», «Почему до сих пор не готов ужин?». И большинство почему-то это терпят. От неземной любви, что ли, с мыслью: «За меня отомстят мои внуки».

Диана явно не разделила моего избитого крика души. Она только скептически смотрела на меня.

– Но это же нормально. Если человек перестает для тебя что-то делать, ты задумываешься о том, значишь ли ты еще для него то же, что и раньше.

– Это в отношениях. А под случай с родителями твой ответ не годится!

– Наполеон, как будто ты не такой!

– А я хоть раз, описывая тебе людские пороки, открещивался от них? Нет. Но, задумываясь об этом, я стараюсь исправляться.

– Тихоня из тебя никудышный. Все темное так и рвется наружу, только ты по непонятным причинам держишь это в себе. Откуда в тебе столько воли – вот этого я не могу понять.