Около четырех утра мы, полностью удовлетворенные, лежали в постели, и я не хотел «покидать» Элизабет. Просто лежал на ней сверху, гладил ее мягкие кудряшки и смотрел в глаза. Я улыбался.

– Я не люблю тебя, – засмеялся я, – я ведь совсем не люблю тебя.

– Я знаю, – улыбалась она в ответ.

– Ты понимаешь, что это звучит лучше, чем любое признание?

– Да, мой хороший.

В самом деле, никогда не мог думать, что слова «я не люблю тебя» можно говорить с такой теплотой и нежностью, а она может это прочувствовать…

– Мне так хорошо от того, что ты у меня осталась… – пробормотал я, избавился от всего лишнего, сходил в душ и приготовил постель, пока мылась Элизабет. Я забрался в ее грудь и, ничего не стесняясь, сказал:

– Хочу сегодня быть слабым.

– В этом и есть твоя сила, Наполеон.

Моя сила… В своевременной слабости… С этими мыслями я и уснул на груди женщины, которая однажды первой в жизни показала мне секс. Неужели это все-таки свершилось? Тринадцать лет спустя…

Спал я, словно убитый. Просто в какой-то момент очнулся и понял, что больше не смогу находиться в этом состоянии чисто физически при всем своем желании. Но глаза я не открывал.

Так. Вчера умер отец. И я спал с Элизабет. Чушь какая-то. Нигде рядом с собой я не ощущал еще одного теплого тела. Да и папа всегда был жив, сколько себя помню. Значит, опять все выдумал.

Я открыл глаза. Почему-то я ночевал в большой комнате, а не спальне, по квартире разносился запах чего-то очень вкусного. Стащив с себя одеяло, я встал, понял, что являюсь абсолютно голым, нацепил трусы и пробрался на кухню. То, что я там увидел, словно разделило меня на две противостоящие половины, тоски и умиления. За моей плитой в десантной тельняшке красиво сложенная девушка готовила завтрак. От такой картины я чуть не расчувствовался. А с другой стороны, это означало, что все вчерашние события на самом деле были. Тихо подкравшись к Лизе сзади, я спросил ее:

– Ты позволишь мне тебя обнять? Или это было лишь утешение мне в скорбный день?

– Делай со мной потом все, что хочешь, только не мешай мне, пока я готовлю завтрак. Между прочим, тебе.

Тогда я запустил руку под тельняшку, погладил Лизу по животу и ушел в ванную приводить себя в божеский вид. Когда я вышел, цветущий и пахнущий, Элизабет скромно сидела за накрытым на две персоны столом и сверлила взглядом, в ожидании, дверь в ванной.

– Садись кушать.

– Кушать… – это так ласково звучит, – улыбнулся я.

– Это нормально звучит, просто ты, как одичавший, таешь от малейшей ласки, которой всецело заслуживаешь и должен воспринимать ее, как данное.

– И все-то ты про меня знаешь.

– Ну а кому, как не мне знать тебя, маленький развратник.

– Между прочим, – сказал я, усаживаясь за стол, – ты ничем не лучше меня.

Я начал уплетать жареную картошку за обе щеки и даже не успел заметить, как все съел.

– Вкусно? – как-то так искренне переживая спросила Лиза, как будто и правда боялась, что мне может не понравиться.

– А по скорости поглощения не видно?

– Хочешь еще?

– Конечно, – сказал я радостно, понимая, что почти не ел последние две недели и, наверное, немало сбросил. В итоге, пока Лиза аккуратно ела свою порцию, я с невероятной скоростью смолотил три тарелки.

– Куда ж ты так летишь, хороший мой, давно ведь уже не в армии.

– Это просто восхитительная трапеза, – сказал я, сгреб со стола всю посуду, швырнул ее в раковину, полез в холодильник, достал молоко, разлил по чашкам и добавил, – пей быстрее, пожалуйста.

Мы уничтожили молоко, я схватил Лизу за руку и потащил ее в комнату.

– Пойдем отсюда, кухня заставляет меня по привычке отстраняться от тебя.

В комнате я прижал девушку к стене и начал осыпать ее поцелуями.

– Я так хочу тебя.

– Что ж ты, дурак, терпел столько лет и не отвечал на мои желания? – с некой обидой произнесла Лиза, отдаваясь в мои руки.

За окном стеной валил снег, мы валялись в кровати и смотрели друг на друга. Время уже было ближе к вечеру.

– Ты же никуда не уйдешь? – в надежде спросил я.

– Буду с тобой столько, сколько тебе понадобится.

В тот день мы улеглись спать пораньше, чтобы встать вовремя и решить все вопросы. До кладбища мы ехали на машине Элизабет и за всю дорогу не проронили ни слова. Когда еще в больнице вокруг меня вертелся ритуальный агент, я решил не хоронить папу возле матери, ввиду всех вновь выясненных мною подробностей их отношений.

Прямо как в американских фильмах, у могилы был только батюшка, я и уткнувшаяся мне в воротник Лиза, не сумевшая сдержать чувств. Я же был каменным снаружи, с устремленным в могилу взглядом, не замечая ничего вокруг, кроме слившейся в некий монотонный шум молитвы. Когда пришло время, я взял в руку добротную горсть земли и бросил ее на крышку гроба.