Рагуза стояла перед Клокманом в чем мать родила. Ее щеки побагровели, веки над глазами серебрились, губы были обведены розовой помадой. Копна взбитых локонов, темных вперемешку со светлыми, была раза в два больше головы, видимо, она прицепила еще и пряди искусственных волос.

Они поднялись на лифте. Бах-бах, гремели барабаны. Издали долетали звуки мандолин: тра-ля-ля, тю-тю-тю.

— Вот мой кабинет, — сказала Рагуза. Из мебели тут была только двуспальная кровать.

Клокман то и дело спотыкался о разбросанные по полу подушки.

— Кино! — На изогнутых дугой стенах, служивших экранами для кинопроекторов, вечерний ветер трепал платаны, которые обрамляли кадр. — В центре кадра, на площади и улице, темнели спины столпившихся людей. Они кашляли. Сияли скаты шатров.

— Рабочий день кончился! Вот они и здесь, — Рагуза принялась расстегивать свое золотистое платье.

Отдых после трудового дня: посетители торопились. Они выстроились в четыре очереди. На заднем плане виднелись жилые кварталы города и телевизионные антенны в ореоле электрического света. Тающие надстройки на крышах. Дрожащие во тьме световые рекламы.

На переднем плане, совсем близко, плещет целое море высунутых языков: перепалка возле касс! Брызжет слюна.

Удушающие приемы.

— Боже мой, — пролепетал Клокман, пораженный этой картиной. — Какой размах! Какая выручка! Какой доход!

— Тебе скучно? — спросила его Рагуза и бросила ему в лицо свои туфли на платформе. Это привело его в чувство. Теперь он понял, что она не шутит: тут Рагуза сняла черные чулки, скатывая их ладонями, и продемонстрировала ему свои ноги: «Только-только побрила! Специально для тебя».

Клокман отшатнулся и поднял глаза. Перед ним, расправив плечи, стояла Рагуза: настоящая статуя! Сейчас у нее за спиной на экране какой-то бородач сунул в окошечко кассы свой месячный заработок. Над куполами шатров кружили совы, озаренные снизу светом.

— Да быть такого не может!!! — У Клокмана вырвался такой протяжный крик, что слов было почти не разобрать. У него зарябило в глазах от мельтешения зеленых, голубых, желтых и фиолетовых пятен. Все сверкало и переливалось: ляжки, груди, бедра, ягодицы, — сплошная зыбь! Словно радужные лужи бензина на мокром асфальте! Синяки от побоев. Затушенные сигареты. Взрывающиеся звезды: зрелище прямо-таки пугающее.

Но не только пугающее. — Великолепное и необычное: груди сверкали, как два магических шара. Они сочились зеленоватым светом. Теплый шелковистый блеск разливался по плечам. Отсветы драгоценных камней мерцали на бедрах.

Лунный холод! Ледяное пламя! Радужное зарево!

— Просто глазам своим не верю! — Клокман был ошарашен. Говорил он еще довольно нечленораздельно. Его костюм давно пропотел и пропах лосьоном.

— А кто, по-твоему, держит в тонусе весь коллектив? — спросила Рагуза. Она стояла на кровати, опираясь ногой о край спинки. — Всех этих музыкантов, конюхов, дворников, танцоров?

— Их всех?

— Весь тюремный блок! Ясно!

— Тюремный блок?

— Ну, всю эту живность под трибунами.

Эти лабиринты под трибунами! — У Клокмана потемнело в глазах: облака кокса! Из ушей лезли белые мыши. Проседающие своды! Розовые мордочки. Посетители прорвались через ограждения. Они уже охрипли от крика. С шумом упала одна из светящихся гирлянд, опутывающих шатер.

Рагуза повалилась на кровать. Серьги у нее в ушах позвякивали. На запястьях у нее были браслеты. Груди сверкали, как рождественская елка. Как кошачьи глаза во тьме.

— Ну, иди же!

Владелица? — В этот миг Клокман обессилел. Он напоминал себе крышку чемодана в отеле. Его повело, и он шатнулся к Рагузе.

— Нам ведь не цирковой шатер растягивать, — утешала она его. — Раз — и готово. Всего делов-то!

Она схватила его за галстук так, что он чуть не задохнулся. Она привлекла его к себе. Его рубашка затрещала по швам. Отрывающиеся пуговицы на штанах. Она обвила его руками. — Будь грубым, малыш! Возьми меня! — Хоры ангелов. Ее причудливая тень витала вокруг него. — Вот так — сейчас тебя распнем. Горячие яства! Хмельное головокружение! Американские горки над безднами, полными жемчуга. Раковины! Он зарывался в заросли кораллов. В груду лимонов! Он бросался ей на грудь, как на приступ крепости: может, это и к лучшему, кто знает. Вместо лица у него появилась звериная морда. Ему чудилось, что он превратился в мандолину. На какое-то мгновение ему показалось, что из носа у него выползают лучезарные гусеницы: он увидел бабочек! Бархатистые крылья! Они порхали над преисподней: среди молний! В смерче! — Воздушная воронка засасывала! — Дай мне умереть!

Вокруг Рагузы воссиял ореол света: утренняя заря? Воскрешение?

Алые облака.

Крылья бабочек вспыхнули. Они тлели. Заколосились цветы из горячей смолы. Обломки лавы на земле! Солнечные блики! Жидкое золото! Огненная пыль! — Она отшвырнула его. Он полетел. Он сорвался. — Низринулся! Он пробивался вперед! В глубину! Сквозь ил. Сквозь толщу ледяной воды. Она вздыбилась. Все капало, сочилось. Рагуза щелкнула цирковым хлыстом.

— Вот твой ужин! Простокваша! Гашеная известь!