— Премного благодарен. — Что тут еще было делать.

Она поставила ему ногу на затылок. Попрала пятой! Впилась ногтями! Сжала кулаки! С лица у нее осыпалась пудра: она хохотала!

Тремоло!!!

Глиссандо!!! — Зажигательно!!!

— Да здравствует фантазия! — Она запрокинула голову. Ее волосы развевались, реяли, как знамя на ветру. — Да здравствует свобода! — Сейчас!!!

Он хрюкнул. Она поцеловала его в зад. Апельсиновый джем! — Это никогда не кончится! Никогда не прекратится! — Из него брызнуло до самого потолка: фонтан благодати! Фейерверк. Одиночество.

Крыша рухнула. Послышался грохот.

Рагуза лежала на боку. Клокман видел лишь ее грудь и огромную заднюю лапу. На экране все еще демонстрировался фильм.

Публика теснилась у входа. — Видно, шатер уже был набит битком. Стеклянный шпиль над куполом цирка!

Клокман украдкой вытащил часы из кармана разодранных штанов. Стрелки остановились уже несколько часов назад. Барабаны и литавры грохотали все громче. Стаккато! Тутти!

— Месье, сейчас будет мой выход, — мечтательно сказала Рагуза. — Еще разок? Но я не могу забывать о работе.

Робкие возражения Клокмана Рагуза пропустила мимо ушей. Передняя стена кабинета целиком отломилась и рухнула, а потом резко подалась вперед: балкон!

Рагуза схватила свое платье и выбежала. О, это была необыкновенная женщина!

С чего начать? Что выбрать? За что ухватиться? Событий столько, что они просто в голове не умещаются; — У нас, поэтов, одни трудности, у Клокмана — другие. Да и выходки его становятся все сумасброднее! Напор возрастает: из водопада не напьешься! Одна морока! Кое-что назревает! Обождем! Там видно будет!

Клокман стоит в кабинете возле кровати и достает свою записную книжку: ну наконец-то!

Перед ним на балконе Рагуза отбивает чечетку под гром аплодисментов. Да какие там аплодисменты? — Взрывы ликования!

Тело ее судорожно затряслось.

Ее груди, одним махом преодолев гравитацию, взмыли над ареной: огненные шары! Рой шрапнели! Из-под каблуков ее туфель на роликах взметнулись искры.

Внизу бурлила толпа: трибуны были заполнены под завязку. Зрители набились, как сельди в бочке. Все клокотало. Торчали шляпы. А в шатер все валили толпы. Их поток стекал по извивам пристройки при входе, словно по кошмарным жвалам. Красный, уже порядком изодранный занавес вздувался, как парус. Сверху шатер напоминал распахнутую, разинутую пасть, разверстую дыру, над которой болтались тросы и веревочные лестницы акробатов.

Многие мужчины нарядились в хорошие костюмы, сшитые по мерке. Впрочем, некоторые были в пиджаках свободного покроя и теплых рубахах. Так или этак усталые, издерганные трудяги со вздохом облегчения сбрасывали с себя бремя дневных забот. В вестибюле они снимали очки и подтяжки. Да, стоило им переступить порог, как перед ними открывались новые горизонты. Трепещущие от радостного предвкушения дамы, похоже, наслаждались обстановкой не меньше. В толпе протискивались разносчики с лотками: они продавали пиво, соленые крендели, гамбургеры, чипсы, сигареты и сигары.

Из пасти ворот тянулся еще и телевизионный кабель: черные, блестящие, свитые в тугой жгут провода. — Внутри они сразу разветвлялись, оплетая зал тонкой, по большей части невидимой паутиной с телевизионными камерами на концах, которые покачивались там и сям среди пышных дамских локонов и темных мужских шевелюр, словно серые корковые пробки.

«Солидная публика, — подумал Клокман, сжав губы, — настоящий средний класс. — Ну что ж, за дело!» — Он раскрыл записную книжку и принялся писать.

Как мы уже отмечали, трибуны были переполнены: он обозревал публику сверху, и в глаза бросалось множество лысых голов. Шуршали костюмы. Покрытые каплями пота лысины поблескивали, словно звезды, во тьме. Целые галактики голых черепов медленно кружили по залу. Шарообразный рой человеческих тел, образуя то темные, то блестящие завихрения, сползал по рядам и растворялся в этом море. Должно быть, вот так в начале времен летели в пустоте остывающие сгустки вещества: это было зарождение мира! — Тут сверху из громадных бутылок на публику брызнули струи освежающего шампанского! Сверкающие жемчужины! Дамы завизжали! Наряды, головы и руки сначала заблестели, а потом разом потемнели, как мокрые зеркала, и теперь казалось, что перед ним — то ли спокойная залитая солнцем, изрытая воронками местность, то ли еще живые, пульсирующие складки мозга.

Съемочные группы с камерами возвышались, как одинокие островки, среди бушующей стихии.

Эффектный трюк перед началом представления! Здорово! Клокман, прикрывая записную книжку от брызг шампанского, попытался поймать губами летящие капли. Публика разгорячилась. Кто-то кокетливо подмигивал, а в воздухе, чудилось, закружилась метель: конфетти! Серпантин! В тот же миг Рагуза взмыла на брошенном ей канате и пронеслась над залом в лучах прожекторов.

Зрители откупорили бутылки.

«Вот так, — подумал Клокман, — одни веселятся, а другие смотрят на них дома по телевизору».