— Репей-то нам на черта?

— Осенний корень лопуха в настойке, — наставительно сказал Жуга, окапывая куст вокруг, — от осиного или пчелиного укуса — первейшее средство.

— А почему осенний?

Травник пожал плечами:

— Я не знаю.

— А это… Я вот слыхал, что орхилин-трава все тайны и чары раскрывает, ежели сумеешь ее цветок сорвать…

— Это папоротник-то? Ерунду болтают, — сказал Жуга, утирая лоб рукавом. Потянул из земли оголившийся корень. — Я дважды просидел у орляка всю ночь на Ивана, ни хрена он не цветет. Городские байки. Другое дело, что червяков из брюха гонит, если приготовить его как надо. А еще от поясницы помогает, если на ночь приложить или тюфяк свежим листом набить.

— Так давай набьем!

— Завянет быстро — не сезон.

— Какой же прок от него тогда? Поясницу ведь по осени и крючит.

— На то другие средства есть. Каштан на хлебе с салом, корня шиповника настойка или, там, акация… А вот еще про папоротник: если растереть свежий листок и к ране приложить или, там, к свищу — в три дня все заживет и следов не останется. Ну-ка, помоги…

Домой к Рудольфу Телли возвратился нагруженный травами и окончательно обалдевший от обилия разных сведений.

— Мне все это в жисть не запомнить, — сказал он, поразмыслив.

— А ты не запоминай. Ты просто слушай.

Меж тем Рудольф отлучился по каким-то своим делам. Воспользовавшись его отсутствием, Жуга и Телли решили разобрать завалы в верхней комнате, пока какой-нибудь котел и впрямь не рухнул ночью им на головы.

Толстые, неструганного дерева полки прогибались под непосильной тяжестью. Обилие вещей поражало. Здесь были стеклянные бутылки всех форм, цветов и размеров, какие-то разрозненные чашки и тарелки серого фаянса, покрытые тоненькой сеточкой трещин, большей частью с отбитыми краями или вовсе уже без ручек, статуэтки людей и зверей в разломанной шкатулке, две-три монеты странной формы, изогнутый бронзовый нож с затейливой ручкой, радужные перья неведомых травнику птиц, большая связка старых ключей на кольце, кресало, какой-то череп (Телли перепугался до одури, когда наткнулся на него за старым жестяным подносом), горы старого трута, свернутый в трубку небольшой квадратный коврик, истертая перчатка из кожи на левую руку, извитая, с отростками раковина с кулак величиной, толстая пачка свечей, песочные часы, кубок — измятый, старого олова, с чеканкой внутри и снаружи, большая медная чернильница с остатками чернил — все старое, забытое, покрывшееся плесенью и пылью.

— Дела-а, — травник с натугой стащил с верхней полки маленький бочонок, снял крышку и ошарашено уставился на россыпь блестящих, перемазанных прогорклым постным маслом наконечников для стрел. — Куча всякой всячины! И вещи-то все ненужные, вроде…

За бочонком на полке обнаружился щит — обитый сталью поверх досок конный рыцарский тарч * с обрывками кожаного ремня и полустертым гербом, очертания которого терялись в проплешинах облупившейся краски. За щитом примостилось высохшее деревце в треснутом глиняном горшке.

— Думаешь, он этим торговал? — спросил Телли. Дерево в горшочке почему-то его особенно заинтересовало.

Жуга осторожно взял в руки черную, с радужным отливом тонкую свирель, посмотрел ее на свет, поднес к губам, для пробы выдул пару созвучий. Звучала свирель вполне прилично. Он вздохнул и отложил ее в сторонку.

— Кто знает, — сказал он. — Наверное торговал, а иначе зачем тут это все? Бутылки мне, пожалуй, пригодятся, а остальное отнесем пока в чулан.

— И это тоже? — Телли поднял с полки что-то круглое, в пятнах, рукавом стер пыль и изумленно вытаращил глаза. — Ух ты! Глянь, сюда.

В руках его была дощечка в палец толщиной, аккуратно стесанная на ровный круг поперечником в локоть. Одна сторона ее была гладкой и одноцветной, другую сплошь покрывала инкрустация из чередующихся правильных шестиугольников трех цветов. Жуга нахмурился и протянул за нею руку.

— Ну-ка, дай сюда.

Он повертел дощечку в руках. Царапнул ногтем край мозаики и хмыкнул — шестиугольнички сидели как влитые, под пальцем не ощущалось никаких неровностей. Полированная поверхность блестела, словно залитая в лак.

— Тонкая, однако, работа, — пробормотал Жуга, — как соты пчелиные, — он поднял взгляд на Телли. — Черный, белый и… Какой еще?

— Ты что, не видишь? — удивился тот. — Красный.

Травник невесело усмехнулся.

— Я не различаю красное и зеленое, — сказал он.

— Это как? — не понял Телли. — Почему?

— Не знаю. Таким уж я уродился, — он снова повертел в руках дощечку. — Интересно… Смотри — ни один не касается другого такого же.

— Красивая штука, — согласился по-своему Телли. — Я ее под столик приспособлю.

Жуга кивнул и с некоторым чувством сожаления положил дощечку обратно на полку. Вдоль спины его пробежал знакомый, нехороший холодок. Травник нахмурился, но ничего не сказал и вернулся к работе.

Наконец в комнате стало посвободнее. Кое-что из вещей травник унес вниз и разместил на полках над прилавком, чтобы были под рукой, а остальное утащил в чулан. На доску Телли водрузил горшочек с пересохшим деревом, полил его водой и поставил все сооруженье на каминную полку.

— Авось зацветет.