Прошло два дня. Никто их больше не беспокоил. Жуга возился с травами и словно бы забыл о всех других делах. Посыльные из городских аптечных лавок и приходящие до травника больные получали вежливый отказ.

А ранним утром третьего дня в двери дома Рудольфа опять постучали. Очень тихо и очень вежливо. Телли подбежал к двери, открыл ее и попятился, разинув рот.

— Жуга… — позвал он, — иди сюда!

На пороге стоял Гельмут Вальраф.

— А, это вы, ваша милость, — радушно окликнул его Жуга. — Ну что же вы встали на пороге? Проходите, проходите… Садитесь.

Вальраф поколебался, затем медленно прошел вглубь комнаты и сел на табуретку. Был он сегодня непривычно тихий, бледный и изможденный. Дорогую броскую одежду сменил неприметный серый плащ, обрюзгшее лицо Вальрафа скрывал капюшон. Все говорило за то, что этот визит его к травнику — неофициальный.

Левая рука секретаря-распорядителя была обернута платком.

— Что вам угодно? — Жуга был сама любезность.

— Гельмут медленно развернул платок.

— У меня… гм, вот… — он поднял руку.

Указательный палец Вальрафа был загнут к ладони корявым крючком.

— Прекрасно, угу… Ну и что?

— Не разгибается, — пожаловался тот и поднял взгляд на травника. Откашлялся смущенно и опустил глаза. — Я был у врачей… Никто не смог мне помочь.

— Сожалею, ваша милость, — травник картинно развел руками, — но мне запрещено заниматься врачеванием без патента. Приказ бургомистра, знаете ли.

— Но я… — Гельмут гулко сглотнул и покосился на свой палец. — Но это можно как-то вылечить?

— Я думаю, попытаться стоит, — с самым серьезным видом кивнул Жуга. — Но сами понимаете, я не рискну — сто талеров — у меня просто нет таких денег!

Канцлер был далеко не так глуп, как казалось, и потому счел за лучшее промолчать.

На следующий день в доме старьевщика Рудольфа появилось выданное лично бургомистром для «Farmacius Zhuga» разрешение на врачеванье в Лиссбурге и новый, пахнущий чернилами патент в деревянной рамочке, который Жуга прибил на стену на самое видное место.

Минуло две недели. Осень наступала. Город жил неспешным, обволакивающим ритмом октября, и травник поневоле начал приспосабливаться к этой жизни. Он привыкал покупать еду на рынке, а воду у развозчика, и уже не находил ничего странного в том, что никто не спешил разбирать ворота: у магистрата не было рабочих рук, а горожан это мало волновало. Здесь все было не так, как в деревнях или в селениях его родных Хоратских гор, где в хозяйстве всегда находилась неспешная, но всякий раз почему-то неотложная работа. Здесь же вообще не было такого понятия, как хозяйство, народ жил торговлей, ремеслами, земельной рентой или просто — воровством. Большую часть торгового оборота занимала рыба. Все крутилось вокруг рыбы. У четырех причалов швартовались баржи, суетились грузчики. Утопали в заказах бондари, чадили день и ночь коптильни. Вся восточная окраина города насквозь провоняла копченой рыбой. Горы протухших селедочных голов громоздились на улицах, валялись на мостовой, плавали в сточных канавах, смердя и привлекая в город крыс, собак и воронье. «Не морщи нос, — с усмешкой говорили своим детям горожане, — так пахнут деньги.» Лисс, построенный на перепутье двух ремесел, город-порт среди земли, был странен не столько своими жителями, сколько сам по себе.

Спокойная жизнь, казалось, будет длиться до зимы, а уж зимой и вовсе неоткуда было ждать несчастий, тем более, что дела у травника и Телли шли весьма неплохо. Поток заказов на целебные травы от аптекарей не уменьшался, больные (те, кто излечился) помогали, чем могли, да и кладовая помаленьку пополнялась, благодаря регулярным вылазкам из города в окрестные леса. В один из таких походов Телли упросил Жугу прихватить с собой Рика. После долгих уговоров травник сдался, о чем впоследствии очень скоро пожалел — предыдущий день выдался ненастным, а Рик бросался на каждую встречную лужу, в результате чего вымазался так, что из зеленого сделался черно-бурым. Сквозь корку подсохшей растресканной грязи блестели только зубы и глаза.

Жугу чуть не хватил столбняк.

— Яд и пламя! — только и смог выдохнуть он, когда из кустов с треском выломилось этакое чудище и тут же полезло травнику под ноги ласкаться (кошачьей привычки умываться дракончик, естественно, не имел). — Вот черт!

— А? — откликнулся Телли, вслед за Риком продираясь сквозь кусты. — Это не черт, это Рик. Ой-ей…

Мальчишка по большому счету мало чем отличался сейчас от своего питомца: поставь обоих на четвереньки — не различишь. Некоторое время травник безуспешно отпихивался от дракона, тот же, думая, что с ним играют, резвился еще сильней. Комья грязи летели во все стороны.

— Вы что, нарочно… Уйди, зараза!!!… нарочно, что ли? Где вас носило?

— Да это… — мальчишка нагнулся и вытер лицо лопухом. — Лужа там. Большая… Я его пытался оттащить, а он… Вот. — И Телли виновато развел руками.

— Свинья он, твой Рик, а не дракон! — Жуга в очередной раз оттолкнул от себя Рика и отряхнул колени. — Гм, вот влипли! И как назло — ни ручейка вокруг…

Трав они в тот день, конечно, не собрали.

Дома Жуга выкатил большую деревянную бадью, в которой запаривал травы для лечебных ванн и нагрел воды. С грехом пополам ему удалось отмыть Телли, Рику же пришлось довольствоваться ополосками. Впрочем, тот не возражал, вот только целиком в бадье не поместился. Брызг в результате хватило на целое наводнение — купаться дракошка любил больше жизни. Рудольф некоторое время молча глядел на все это безобразие, затем плюнул и ушел к себе.