— Всё, что угодно, Зерги, — заверил Рутгер. — Я сделаю что угодно!

— Есть одно заклятие… — Зерги говорила всё быстрей, прерывисто дышала, часто кашляла. — Случайно в книгах у Веридиса… рылась тайком, нашла… Это поможет. Но не так, как хочется.

Мгновение Рутгер колебался. Но только мгновение.

— Я умру? — спросил он.

— Не совсем. Если получится, мы оба будем жить.

— И… кем мы будем?

— Не знаю. Иногда — собой. А иногда — никем. Боже… Чёрт… Время уходит, Рутгер! Ты готов?

— Готов, — твёрдо произнёс наёмник. — Что надо делать?

— Сперва — смешать кровь.

— И только? — горько усмехнулся он. — Чего уж проще!

— Не перебивай… Сходи за молоком, ещё должно остаться. Добавишь нашей крови, дашь мне выпить, выпьешь сам… Иди!

Зашлёпали шаги — Рутгер почти бежал, во всяком разе двигался так быстро, как только позволяла рана в боку. Потом шаги вернулись.

— Принёс, — услышал Матиас. — Что дальше?

— Дай руку… Где ты? Я не вижу.

— Здесь. Я здесь. Вот. Говори, что дальше!

— Имя… мне понадобится имя. Тебя по-настоящему зовут Рутгером?

— Да. Да, Зерги… Зерги? Открой глаза! Чёрт… Зерги!!! Очнись!

— М-м… — Она застонала. — Не Зерги я. Альбина. Меня зовут Альбина. Не зря же я придумала те белые болты [70] …

— Дай мне.

— Тебе нельзя пить!

— Уже можно…

Два раза звякнула дужка котелка, после чего опять раздался её голос:

— Повторяй за мной: «Огнём и кровью… кровью и огнём… я связываю свою жизнь…» Да повторяй же!

— Огнём и кровью, — запинаясь, начал говорить наёмник, — кровью и огнём…

Матиас слушал в оба уха, только человеческие слова скоро закончились: после пары невнятных клятв и обещаний Зерги, а за ней и Рутгер перешли на какой-то собачий язык — шипящий и гортанный, полный харкающих звуков; Рутгер еле выговаривал слова. Матиас ничего подобного не слышал прежде и решил, что это язык какой-то восточный или вовсе не язык. Однако длилось всё недолго. Не прошло пяти минут, как Зерги выдохнула: «Всё!» — и оба враз умолкли.

А потом закричали.

Матиас никогда не слышал, чтобы люди ТАК орали. Дева завопила первая, с надрывом, вверх и вниз, будто прыгала по лесенке: «АаАаАаАа!» — и это продолжалось долго, просто страшно долго, никакие лёгкие бы не вместили столько воздуха. Рутгер отстал от неё на какие-то секунды: «Что это? Что это?!!!» — только и успел воскликнуть он и тоже нашёлся воплем, будто с него живьём сдирали кожу. Сверху на всё наложились визг, рычание, хлопки, гортанный клёкот, коих не мог бы издать человек, и прочие ужасные звуки. Матиас тоже завопил и едва нашёл в себе силы поднять руку и перекреститься. Не помогло. Конь Зерги, всё ещё привязанный, стал ржать и биться. Всю округу озарила вспышка — Матиас её увидел даже сквозь опущенные веки и закрылся руками. Волосы его зашевелились, встали дыбом и начали потрескивать. Дождь ливанул как из ведра, молнии сверкали одна за другой, грохотало. Это было настоящее светопреставление. Истово молясь, Матиас вжался в кучу и горстями стал набрасывать на себя навоз.

…Тишина наступила внезапно, тишина такая полная, что даже конь успокоился. И тотчас Румпель услыхал, как кто-то поднимается, встаёт и медленно идёт к нему. Он замер. А шаги приблизились и смолкли. Матиас попытался приоткрыть глаза, хотя б немножечко, хотя б один. Кое-как раздвинул пальцами веки, различил перед собой размытый силуэт и снова погрузился в темноту. Кто подошёл, осталось тайной, Матиас не сумел даже понять, мужчина это или женщина.

— Рутгер, ты? — наконец окликнул он. Голос дрожал, пересохший язык едва шевельнулся. — Рутгер! (Молчание.) Рутгер?..

Он умолк.

Человек ещё немного постоял, нагнулся и вложил в ладонь Матиасу что-то круглое, на ощупь — как монеты. Потом всё так же молча отошёл. Он что-то делал (делала?): Ходил к амбару, возвращался, собирал припас, седлал коня… Матиас больше не решался говорить. Потом откуда-то сверху, будто с кроны дерева, послышался протяжный тонкий свист, похожий на крик птицы: «Чиии-йи!» Человек залез в седло. Конь всхрапнул и заплясал под седоком, тот успокоил. Конь покорился и пошёл — сначала рысью, а потом галопом, во всю прыть, всё дальше, дальше, и через минуту топот смолк.

Матиас остался один.

Когда наконец отёк спал и левый глаз открылся, возле амбара не было никого, лишь кровь, разбросанные вещи да две мёртвые лошади. Матиас посмотрел себе в ладонь, увидел блеск двух полновесных золотых и только сейчас понял, что дождик прекратился. Он поднял голову.

Над головой сияло солнце.

Тот, кто любит сказки, знает, что все добрые сказки одинаковы. Все они хорошо кончаются, а начинаются примерно так: «Однажды в далёкой-далёкой стране…» или: «За тридевять земель, в тридесятом царстве…». Или уж сразу, без вступлений: «Жили-были…» А вот страшные сказки выглядят иначе. И если человек желает рассказать страшилку, он непременно начнёт её со слов: «Однажды тёмной-тёмной ночью…»