— Разве враг только один? — спросил проэдр Василий.

— Ты прав, — согласился Иоанн, и лицо его стало хищным и злым, — у нас с тобой немало врагов в Константинополе и даже в святой Софии. Беззубый, глухой Полиевкт, я скоро рассчитаюсь с тобой за то, что ты сделал сегодня. До каких пор императоры ромеев должны терпеть над собою власть патриархов?… Однако самый страшный наш враг ныне — Русь…

От Галаты дохнуло холодом.

— Только от отчаяния, — сказал Иоанн, — Никифор мог сделать то, за что мы сейчас должны расплачиваться. Зачем он послал Калокира к русам? Зачем дал им золото, чтобы шли на болгар? Не будь того, Святослав сидел бы сейчас в Киеве, а мы -здесь… Со временем же, собрав силы, мы постепенно покорили бы болгар и пошли на Русь.

— Это правда, — согласился проэдр Василий. — Это был неудачный шаг императора Никифора.

— Ты говоришь — неудачный? Безумный, глупый шаг, и только дурак Никифор мог это сделать! Подумай. — Иоанн вздрогнул. — Святослав захватил уже всю Дунайскую низменность, взял Дунаю и Плиску, идет к Преславе. Так он может дойти и до Константинополя.

— А все же покойный император сделал другой, удачный шаг.

— О чем ты говоришь?

— Несколько месяцев назад Никифор, узнав о том, что ло-дии Святослава стали на Дунае, послал к печенегам наших ва-силиков во главе с епископом Феофилом.

— Но ведь его еще нет?

— Он скоро вернется. Император Никифор дал ему с собой много золота, печенеги его любят, и я уверен, что они скоро обратят свои копья против русов…

— Там же, на Дунае?

— Нет, император, печенеги должны взять Киев. Император Иоанн сначала не сообразил, почему печенеги должны взять Киев и что это даст империи, но, поняв, рассмеялся.

— О, — сказал он, — наконец-то я вижу один разумный шаг императора Никифора! Спасибо тебе, — глумливо бросил он, глядя на мозаику стен, — безголовый василевс! С печенегами ты действительно задумал неглупо. Сейчас Святослав уже не перейдет через горы, а мы соберем силы. Мы победим. Не так ли, проэдр?

— Мой василевс, — ответил проэдр, — империя лежит перед тобой. Но не пора ли тебе лечь, император? После всего, что пережито сегодня, можно и нужно отдохнуть. Спи спокойно, император! Твой проэдр бодрствует!

Спит Буколеон. Усталый после напряженных дней, опьяневший от вина, спит и новый император Византии.

Не спит только и не уснет до самого утра паракимомен, отныне проэдр императора Иоанна, Василий.

Он стоит у двери царской опочивальни и слушает, не проснется ли император Иоанн, слышит, как с уст спящего владыки империи срываются слова: «Воины!… Феофано!» И на лбу проэдра собираются морщинки, губы складываются в улыбку -он понимает, как пылает у нового императора сердце, как горит возбужденный мозг. Ничего, император скоро успокоится, корона охладит его мозг, царские бармы утихомирят сердце. Проэдр поможет, чтобы это случилось поскорее.

А сейчас, опираясь на кипарисовый, украшенный серебряной головой льва посох, проэдр Василий идет осматривать Буколеон… В коридорах душно, всюду горят светильники, вдоль стен застыли закованные в броню молчаливые ночные стражи. Проэдр идет, они встречают и провожают его блестящими глазами, но не шевелятся, стоят неподвижные, немые.

Коридор за коридором, палата за палатой… Проэдр Василий заходит в опочивальню, где прошлой ночью был убит император Никифор, в гинекей, где все еще напоминает Феофано, в палату, куда прошлой ночью спустился с крыши Иоанн Цимисхий и где до того прятались вооруженные этериоты…

Сейчас здесь необычайно тихо, только время от времени потрескивают фитили в светильниках. Проэдр Василий садится в кресло, опирается руками на посох и склоняет голову.

И в эту ночную пору проэдр чувствует, что здесь, в Буколе-оне, среди всех людей, он самый усталый, самый изнемогший. Каждый из них имеет право отдохнуть, и сейчас все отдыхают. На каждом шагу в Буколеоне и всюду вокруг стоят стражи. Но и стражи меняются. Первую ночную смену скоро заступит другая.

Только он один — паракимомен вчера, сегодня проэдр, постельничий императора, — не имеет права заснуть до утра и будет всю ночь блуждать по Буколеону. Утром разбудит императора вместе с палией Романом, откроет серебряные врата Левзиака. Весь день, подобно тени, будет сопровождать императора, может быть, на какое-то время, когда император закончит свои дела и ляжет вторично на покой, проэдр Василий забудется, чтобы проснуться вечером и сделать ночь своим днем.

«…Четвертый император, — думает проэдр Василий, — и ты будешь царствовать недолго. Когда же придет мой черед, когда исполнится моя мечта?»

Среди белого дня над Подольскими воротами внезапно прозвучали удары в била. Сразу же отозвались била и над Пе-ревесищем. Киев всполошился. Стоял ясный, солнечный день, над предградьем курились дымки, на Подоле шел торг, по Днепру и Почайне сновали лодии, — город жил, как обычно, в такую пору стражи никогда не звонили.

Но вскоре не только с Горы, но и с низкой Оболони стало видно, как на юге, где-то за Витачевом, высоко поднялись в голубое небо черные дымы. Немного погодя по Соляному шляхту вдоль Днепра промчались всадники.

— От Родни идут печенеги! — кричали они.

А на стенах все стонали и стонали била, поднимали людей, сеяли тревогу.

И тогда, как бывало и раньше, со всех сторон через ворота на Гору начал вливаться бесконечный людской поток: шли от берегов Почайны и Днепра, вытащив на берег лодии; с торга со своими пожитками; на волах и конях из предградья, захватив молоты, секиры, с детьми на плечах. С тревогой в глазах шли пожилые люди, испуганно озирались женщины, плакали дети. А те, кто помоложе и поздоровее, принялись копать, углублять рвы вокруг Горы, вбивать на нижнем и верхнем валах острые колья, запасать на Горе воду и харчи…