Шрифт:
На третий день вечером он, как обычно, пришел к ней, но задержался в сенях: у матери был священник Григорий, и Святослав не хотел мешать их беседе.
Священник вышел, чем-то, видимо, встревоженный, неспокойный, и сказал Святославу:
— Иди, князь, она кличет тебя.
Святослав зашел в светлицу и остановился у порога. В углу горела свеча. Мать лежала на своей постели, необычайно бледная, но тихая, спокойная.
— Сядь, Святослав! — сказала она. Он сел у ложа.
— Вот я и исповедалась во всех своих грехах…
— Кому ты исповедовалась и в чем? — не понял ее Святослав.
— Пресвитеру Григорию, а через него Христу… Конец, сынок…
— Зачем ты, мать, говоришь о конце? Тебе, княгиня, еще жить и жить…
Слабая улыбка пробежала по ее лицу.
— Всякая жизнь приходит к концу, и княжья тоже, — сказала она. — Не утешай меня, сынок, я готова к своей далекой дороге.
Она немного помолчала, собираясь с мыслями и превозмогая боль.
— Об одном только хотела просить тебя… Прости меня, сын…
— За что я должен тебя прощать? — спросил Святослав.
– Ведь ты мне делала только добро…
— Добро — это так, я желала тебе, сын, только добра. А все же ты, должно быть, гневаешься, Святослав, за то, что я так поступила с Малушей?
— Это было давно, пожалуй, не стоит и вспоминать! — тихо промолвил Святослав.
— Не говори так. Чем дальше дорогое прошлое уходит от нас, тем дороже о нем память… Ты страдал все это время, Святослав. Мне тоже было больно и тогда и теперь, когда вспоминаю Малушу… Но разве могла я поступить иначе? Верь мне: коли бы я поступила так, как подсказывало сердце, то не ты, а Улеб сидел бы на Киевском столе. А он сделал бы все не так, как ты. Он вовек не свершил бы того, что ты, Святослав!
— Мать! — сказал Святослав. — Я знаю Гору и Улеба. А делал я только то, что был должен и мог…
— Что должен и мог, — повторила за ним княгиня. — Нет, Святослав, ты сделал больше, чем мог… Когда-то… я мучилась, колебалась. В трудное и страшное время жила я, сын мой: твой отец Игорь не закончил собирать земли, довелось мне… Ты был со мной, помнишь Искоростень?
— Помню…
— Люди говорили, будто я мстительная, алая. Но не месть, а страх за наши земли, за Русь, вел меня к древлянам. Стоило отпасть от нас древлянам — иные племена наши могли содеять то же. И может, не было бы днесь и Руси!…
— Ты мудра, мать! Я видел, как ты тогда поступила, знаю и то, почему ты заменила дань уставом.
— Что устав, — княгиня указала за окно, — если бояре думают только об одном? Я, сын мой, раздала им все земли, леса и реки…
— Но ведь есть, мать, еще и люди… Русь — не только Гора, а много племен, языков, городов.
— Верно, — согласилась княгиня, — Русь — это множество племен, языков, городов… Они теперь объединились, и ты веди их против врагов, веди против Византии. А за-Малушу меня прости, сынок! Прощаешь?
— Прощаю, мать!
— И во другой раз прости…
— Прощаю…
— И в третий…
— Прощаю…
— Спасибо, сынок. — Княгиня долго лежала, сомкнув глаза, будто отдыхала. — Все кончается, — промолвила она и взглянула на Святослава. — Вот так угасает жизнь. Пройдут годы, минут века… и узнают ли когда-нибудь люди правду о том, как трудно было нам и всем людям на Руси?
— Узнают, матушка, — уверенно сказал Святослав.
— Когда умру, — продолжала княгиня, — не совершай по мне тризны… есть пресвитер… пусть похоронят как христианку…
— Матушка! — вырвалось у него,. — А позволишь мне взять Малушу?
Княгиня Ольга долго не отвечала, потом, словно ей надо было сказать что-то очень важное, попыталась подняться. И она поднялась, оперлась на руку, села…
— Знаешь ли ты, Святослав, — сказала она, глядя на сына, и глаза у нее стали большие-большие, — что тогда… в ту ночь… когда Малуша уезжала из города… я пожаловала ей село… Будутин…
— Пожаловала село?
— Да… но она его не взяла. Отказалась… потому что не подарка хотела, а любила тебя… такого светлого… какой ты и есть… Знаешь теперь, какая Малуша!…
Ольга перевела дыхание.
— Малуша, — закончила княгиня, — она… она сильнее меня… разыщи… возьми ее…
И вдруг глаза ее погасли, голова откинулась на подушки…
Святослав не спал всю ночь. В Киеве давно уже знали, что княгиня неизлечимо больна. И как только черное знамено, вестник смерти, появилось над стенами города, зашумела, заклокотала Гора, боярские и воеводские жены кинулись к княжьему терему, оттуда послышались их скорбные, полные отчаяния крики, — они обряжали и готовили княгиню в далекий путь.