На Горе, в тереме, женщина сняла покрывало, и князь Ярополк был поражен, увидев перед собой гладкое, словно выточенное из мрамора, лицо, тонкий нос, нежные губы, румянец, вспыхнувший на его глазах, как пышная роза, и темные глаза, как будто впитавшие в себя грозу полуденных [78] морей, но веселые, искристые.

«О Боже, — подумал Ярополк, приветливо улыбаясь женщине, которую послы называли Юлией, племянницей императора Романа Лекапина и троюродной сестрой царствующего императора Василия, — где родилась и как попала в Киев эта красота несравненная?»

Он приглашает Юлию в Золотую палату и долго беседует там с нею, потом она переходит в княжеские покои, где князь и царевна обедают, а вечером в гриднице идет пир, на котором Ярополк передает богатые дары императорским василикам, поднимает за здоровье царевны кубок с медом.

Гора шумит, слухи о василиках и царевне несутся по предградью и Подолу; одни в этот час пьют, другие, ощупывая шрамы на теле, думают тяжкую думу.

Так проходит несколько дней. За это время князь Ярополк вместе с Юлией и послами побывал в Вышгороде, на ловах, там они развлекались и веселились, но говорили о деле, уславливались о браке князя с царевной.

В одну из ночей произошло нечто необычайное. Был поздний час, спала, упившись медами, Гора, только перекликалась стража на башнях и время от времени спокойно, навевая сон, звучали медные била. [79] По небу плыла большая желтоватая луна, тысячи звезд горели в небесной глубине и ярко отражались в водах Днепра.

И внезапно луна начала меркнуть, с правой стороны на нее наползла серая тень, вот она совсем закрыла лик луны, и луна стала темной, пепельной, в то же время откуда-то из бездонной глубины неба сорвались бесчисленные звезды, они летели к земле, пылали, гасли…

Эти знамения солнца, луны и звезд [80] произвели на людей русских необыкновенное впечатление. Когда луна затмилась и с неба полился звездный ливень, перепуганные стражи на стенах ударили в била, сразу проснулась Гора, люди раздували огни на Подоле и Оболони, выходили из домов и с тревогой всматривались в таинственное небо.

Только князь Ярополк не испугался неба, его не тревожили звуки бил, толпы людей, которые вышли из теремов и шумели по всей Горе.

— О Юлия, — говорил он, стоя у окна светлицы и показывая на ночной Киев, — ты слышишь звуки бил — это моя стража приветствует нашу любовь, ты слышишь голоса Горы — это люди славят тебя, ты видишь, как потемнела луна, — это сам Бог укрывает нашу любовь шатром ночи, ты видишь, как из небесных глубин сыплются звезды, — это знамения для всей Руси в честь нашего брака. Будь благословенна, княгиня Руси, пусть наша любовь будет вечной!

В это время звездный ливень окончился, серая тень медленно сползла с луны, светлица наполнилась ярким зеленоватым сиянием: княгиня Юлия сбросила свои уборы, ее руки простерлись к Ярополку.

Княгиня Юлия очень быстро освоилась на Горе, в княжеском тереме. Это было неудивительно: в то время в Киеве жило немало ромеев, приехавших сюда еще при княгине Ольге, а позднее на Почайне ежегодно останавливались хеландии из Константинополя, которые все лето торговали на Подоле и только к осени, когда вода в Днепре прибывала, спускались к Русскому морю, а некоторые купцы оставались и зимовать, имели здесь свои дворы.

Так было не только с ромеями, Киев хорошо знал тогда свионов, свободно ездивших из Варяжского в Русское море, некоторые из них служили в княжеской дружине и жили в Киеве; над Почайной целую улицу занимали хазарские купцы; на Подоле на торге можно было встретить германцев, угорцев, чехов, поляков.

Потому княгиня Юлия легко могла встречаться и при необходимости вызывать к себе в терем земляков, если хотела, могла разговаривать с германцами, поляками; живая, бойкая, остроумная, она быстро познакомилась с боярскими и воеводскими женами, да и сами они наперебой стремились Побывать в тереме новой княгини.

Ох уж эти боярские и воеводские жены! У них теперь только и было на языке:

— Какая красавица эта царевна! А как умна! А одевается как! А ходит! А говорит!

И они учились у толмачей кое-как говорить по-гречески, Учили Юлию русским словам, стали одеваться, как княгиня, натираться благовониями, как она, завели в своих теремах красные греческие ковры, поставили амфоры, цепляли на себя греческие украшения.

За женами, разумеется, тянулись и мужья. Впрочем, трудно сказать, кто из них был первый, — среда бояр, мужей нарочитых, [81] послов, купцов, которые с давних времен ездили в Константинополь, были христиане, давно перенявшие греческие повадки.

Особенно же много христиан появилось на Горе, когда на столе сидела княгиня Ольга. Купцы Воротислав, Ратша, Кокор, бояре Коницар, Искусев, Вуефаст были первыми помощниками и друзьями княгини; это они построили церковь на Почайне, привозили из Константинополя вместе с другими товарами иконы, серебряные, золотые и простые крестики, церковные сосуды.

Впрочем, христианская вера пробивала себе пути на Русь не только из Константинополя. Еще раньше, чем патриарх Фотий учредил русскую епархию, в Киеве появились христиане-болгары; они пришли сюда еще при князе Игоре, который был побратимом болгарского кагана Симеона, а позже, когда в Болгарии правили Петр и Борис, продавшиеся ромеям, многие болгарские священники бежали на Русь, они были духовниками княгини Ольги и ее внуков, священниками в первых киевских церквах.