– Что? – переспросил курьер.

– Ничего, это я машинально. Вы их подключите?

– Разумеется.

Когда тот удалился, они присели на диван и стали смотреть, наугад переходя с канала на канал. Однако в тот миг, когда эта дробная, рваная, лоскутная действительность напомнила ему о полупарализованном отце, Хулио остановился на хорошо знакомом фильме и предложил Лауре досмотреть до конца.

– Как жаль, – добавил он, – что наш сын в школе. Славно было бы провести весь день вместе, втроем.

Внезапно в гостиной стало темно, а вскоре толстые дождевые струи вразнобой хлестнули в оконные стекла и по стенам дома.

– Вот и зима, – сказала, пожав плечами, Лаура.

– Да, – ответил он. – Опять зима.

Досмотрев кино, пришли к выводу, что квартира слегка запущена, и решили до полудня заниматься уборкой. Хулио досталась кухня и холодильник, который он разморозил, предварительно все вытащив из него. Потом принял душ и попросил Лауру с ним вместе сходить к отцу.

– Он всегда так рад тебе.

– И там же, в клинике, пообедаем?

– Не возражаю.

На улице он продолжал разговор с женой, но теперь уже не шевелил губами и не жестикулировал. Ветер унялся; сеялся мельчайший дождик, каплями загустевшего лака поблескивая на крышах припаркованных вдоль обочин машин. Остановили такси, и Хулио полез в машину первым, потому что Лауре в узкой юбке неудобно было протискиваться в глубину салона. По пути говорили об отце.

– Я боюсь, его выпишут и нам придется взять его домой – в этом-то состоянии…

– Ты считаешь, он не сможет себя обслуживать?

– Это не я так считаю, это так и есть. Такие больные способны вскипятить молоко, а газ не выключить. Беды не оберешься.

– А если найти для него какой-нибудь пансионат?

– Да я уже думал. Это очень дорого.

– Можно продать его квартиру, едва ли она ему уже понадобится. Или, по крайней мере, нанять кого-нибудь, чтобы присматривал за ним. Нас ведь целый день нет дома.

Хулио поймал в зеркале заднего вида взгляд таксиста. Тот видел, как пассажир шевелит губами.

В вестибюле клиники он попросил жену подняться в палату к отцу, пока он уладит кое-какие формальности в канцелярии, но, едва оставшись один, снова вышел на улицу и позвонил в клинику из телефона-автомата. Его соединили с отцом, который сразу же взял трубку.

– Папа, это я. Лаура уже у тебя?

– Кто?

– Лаура, моя жена, твоя невестка.

– А-а… нет. Нет. Заходила только одна из этих… ну, в белом… которые ухаживают за мной.

Он уже не впервые прибегал к описательным конструкциям, когда забывал нужное слово.

– Сестра.

– Да-да, вот именно. Сестра. Но она уже ушла. А разве твоя жена работает в больнице?

– Нет, в коммерческом училище. Она сказала, что, если выкроит время, забежит навестить тебя. Может быть, она в дороге, а может быть, не смогла прийти. Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю.

– Что ты делаешь?

– Учу английский. Вот послушай: My family is not home because at this time of the year they travel to the south to visit my mother in law, who is a widow.

– И что же это значит?

– Моей семьи сейчас нет дома, потому что она отправилась на юг навестить мою тещу, которая вдова.

– Отлично, папа! Кажется, ты поправляешься. Мы скоро увидимся.

Он повесил трубку и снова вошел в холл клиники, а потом направился в кафетерий. Было время обеда, и на своем обычном месте сидела неотличимая от Лауры Тереза из коммерческого училища. Она читала или делала вид, что читает. Все было как всегда. Хулио присел за ее стол и, поскольку время подгоняло, заговорил без предисловий:

– В прошлый раз я тебе об этом не сказал, но, если бы тебя звали не Терезой, а Лаурой, ты была бы той девушкой, которую я знавал когда-то давным-давно.

– Мы с ней похожи?

– Ты неотличима от ее ранней версии.

– Что это значит – «ранней версии»? Что ты хочешь этим сказать?

– У нее два лица.

И при этих словах он вспомнил о своей новой начальнице, у которой тоже лицо было разделено надвое.

– Два лица? – недоумевала Тереза.

– Да это неважно, не обращай внимания…