Сижу себе на юваге, посиживаю, тут дед, и — прямиком ко мне. На ногах у него чувяки-месты. Дед оставил за собой дверь открытой, и следом за ним — шлеп-шлеп — явилась моя куропаточка. Перья у ней спутались вокруг лапок, вот и ковыляет потешно. Приблизилась ко мне, остановилась и давай перебирать клювом перышки, очищаться от пыли и грязи. Здорово у ней это получается! Ах ты моя куропаточка-рябочка!

Дед остановился рядом со мной, но садиться не стал. Стоит себе, смотрит вдаль, на бугры да взгорки. Там за ними деревни Чанкары, Кашлы со своим минаретом. Дед недолюбливает Кашлы. И я тоже. Кашлынцы спокон веку не ладят с нашими. А все из-за выгона.

До чего ж негодящий народец эти кашлынцы! Сколько крови нашим перепортили! Думают, раз их тринадцать на дюжину, то им все с рук сойдет. Наша деревушка, понятно, маленькая, куда нам тягаться с ними! Представьте себе здоровущую букву «зет». Верхняя черточка — наша деревня, нижняя — Кашлы, а между нами наискосок — речка. Вдоль речки тугайные заросли, там пасется скот. И вся луговина вместе с выгоном делятся той речкой пополам, она же и граница меж нами. И чего тут ссориться? Ясно как день божий, но кашлынцы — до того поганый народец, ой-ой! А там, вдали, если вглядеться, можно увидеть Чайырлы. Довелось мне там побывать. Тоже не ахти какая большая деревня, вроде нашей. Раньше речка текла по другому руслу, потом перекинулась в нынешние берега. Такое иногда случается. Вот и вышло, что не меньше тыщи дёнюмов [7] тугая перешло к кашлынцам. Если б река не переметнулась, не видать бы им этой земли, как своих ушей. Во-он там, видите, проходит старица. Так чья луговина? И они еще смеют утверждать, будто весь выгон — ихний. В общем-то, мне на них плевать, просто по всей Турции, сколько ни искать, не отыщется второй такой гнусной деревни. У них чуть не каждый второй хаджи или ходжа [8] , а все равно так и норовят у ближнего кусок оттяпать. То один, то другой в Хиджаз [9] отправляются и жен с собой берут. А имена у них какие?! Хаджи Феден, Хаджи Султан, Хаджи Гюлизар, Хаджи Мюнире. Тьфу, противно! Дед сердится, говорит: «Глядят лисицей, а пахнут волком».

— Деда!

— Что, мой йигит [10] ?

— Холодно мне, деда.

— Ничего, сейчас на солнышке пригреешься, потерпи.

Одной рукой дед потрепал мои вихры, другой растер мне грудь. В животе у меня заурчало — это тархана [11] разговоры разговаривает. Раньше дед часто меня ласкал, теперь все реже и реже.

— Ты уже кормил куропатку, мой йигит?

— Сейчас покормлю, только согреюсь.

Я смотрю на небо, в самую середку, где в чистой, прозрачной голубизне медленно проплывают взбитые пенки облаков. До чего ж оно высокое и ясное, наше небушко! Чистое, прозрачное, лучистое…

— Деда, почему так рано холода наступают?

— Не иначе как всевышний карает людей за грехи тяжкие!

Куропатка наскребла кучку земли и пыли и устроилась в ней, как в гнезде. А в это время наш кот, по прозванию Черныш, через порог шасть и давай к куропатке красться.

— Брысь, паршивец! — крикнул дед.

А кот и ухом не ведет, крадется и крадется. Я кинулся, чтобы подхватить куропатку на руки, но она возьми да взлети. Уселась на перекладине лестницы, по которой мы на крышу взбираемся, потом повыше заскочила, но я не волновался: далеко не уйдет — она ведь у меня совсем ручная, хоть иной раз за ней и набегаешься, пока поймаешь.

«Фьють-фьють», — свистом приманиваю к себе куропатку, но она не отзывается. Дед смотрит на меня, посмеивается. Я тоже улыбаюсь и карабкаюсь все выше за куропаткой.

Стою на крыше. Солнышко и впрямь пригревает. Я вбираю в себя всей грудью теплый чистый воздух, развожу руки в стороны, наклоняюсь, выпрямляюсь. В школе я не любил уроки физкультуры, но это упражнение мне нравится. «Сделайте вдох поглубже, — говорил, бывало, учитель, мы дружно делали вдох. — Глубже, глубже, — командовал учитель. — Пусть легкие наполняются чистым воздухом. А теперь медленный выдох. Во-от так». Иногда я повторяю это упражнение.

Вся наша деревня в пятьдесят дворов раскинулась у меня под ногами. Мне отсюда хорошо видать, как некоторые укладывают на крышах кукурузные початки и кабачки для просушки, а некоторые в отдаленье собирают лук-репку. Скоро виноград созреет, и тогда начнут из него жать вино. Частью вино разольют по глиняным кувшинам, а частью в стеклянные бутылки и спустят в подвалы. Когда вино созреет, то сами пьют из кувшинов; для, гостей же распечатывают бутылки. У нашей семьи тоже есть небольшой виноградник, и мы тоже делаем вино. Не настолько наши соседи благочестивы, чтобы от вина отказываться.

Земли нашей деревни — плодородные поля и пустоши, тугаи, холмы и редколесье — тянутся аж до самой Чайырлы. Чего только не водится на нашей земле! Дикая маслина, тамариск, мята мелкоцветная, груша-дичок, боярышник с красно-желтыми плодами, ежевика, дикий инжир, куколь, ивовые заросли. На топких местах — камыш да тростник. Промеж деревьев и кустарников тут и там прячутся зеленые лужайки, чудесные зеленые лужайки.

Скоро чобан Хасан погонит коров на пастбище. Жена его собирает каждый день с каждого двора по одной юфке [12] . И раз в году они получают по три мерки пшеницы за каждую голову скота. Кто норовит подсунуть неочищенную пшеницу, кто — с примесью земли, чаще всего дают залежалую, прошлогоднюю, из дальних углов амбара. Вот почему пастухи вечно недовольны крестьянами, а крестьяне — пастухами.

Река, петляя и изгибаясь, несет свои воды куда-то вдаль. Река наша не малая, я сам на карте видел, где она зарождается — аж в горах Сиваса. Есть там такое местечко — Имранлы. Она обходит почти всю Центральную Анатолию, потом впадает в Черное море. Характер у реки — будь здоров, сумасбродный да спесивый. Я иной раз так размечтаюсь: найти бы верного дружка-товарища и на пару с ним отправиться вдоль по берегу. Месяца за два — два с половиной добрались бы до самых истоков, а оттуда — обратно к самому морю. Сколько сел и деревень повстречали бы мы на своем пути?! Несколько сот, наверно. А сколько ребят повстречали бы, таких же, как мы, — учеников деревенских школ?! И еще повстречали бы девочек, с глазами черными, карими или зелеными. А вдруг среди них отыщется такая красивая, что и глаз не отвести? Но это вряд ли. Может, и там растут гранатовые деревья? Может, из тысяч девочек одну тоже зовут Гюльнаре? Может, в верховьях реки, а может, в низовьях живет себе поживает девочка, как две капли воды похожая на мою Гюльнаре? Нет, не верится. Нигде в мире нет равной ей. Моя Гюльнаре особенная. Стоит мне ее увидеть, как в горле першить начинает, в голове кружится и сердце щемит. Меня так и подмывает поделиться своей мечтой с дедушкой. Я уже пару раз начинал, но он не стал меня слушать.