У принцепса были все основания для беспокойства. В середине 66 года сенаторская аристократия и многие всадники были поражены страхом. Но страх этот имел свою обратную строну: чем больше боятся Нерона, тем больше желают его исчезновения. Оппозиция извлекла уроки из поражения Пизона: заговор задавлен в столице. Незадолго до отъезда принцепса в Грецию возникает новый заговор. Не такой мощный, но тем не менее он получил поддержку императорской армии. Это заговор Винициана. Единственное античное свидетельство, которым мы располагаем, заключается в короткой фразе Светония о раскрытии при Нероне «двух заговоров, из которых первым и самым значительным был заговор Пизона, организованный [286] и раскрытый в Риме, вторым — заговор Винициана в Беневенте».

По всей видимости, целью конспираторов было поставить во главе Империи генерала Гнея Домиция Корбулона, одного из самых весомых аристократов. После двенадцати лет военной службы в провинции на Западе, он приобрел большую популярность и сформировал собственную группу. У Корбулона были тысячи причин бояться за свою жизнь.

Его связи с Аннеями, Тразеей и Музонием были всем известны, он был любимчиком Сенеки; в 62 году Антистий Вет нашел возможность привлечь на свою сторону Рубелия Плавта; его супруга Лонгина была дочерью сосланного Кассия Лонгина. Сальвидиен Орфит, заговорщик из группы Пизона, возможно, был его племянником, сыном одного из братьев, наконец, Анней Поллио, женившийся на Сервилле, дочери Сорана, и оказавшийся в ссылке, был братом его зятя. Корбулон — очень энергичный и дисциплинированный, высокого роста, представительный, с красивым голосом, рожденный около 4 или 1 года до н. э., сделал блестящую карьеру. Консул-суффект в 39 году при Калигуле, при Нероне его судили и сослали в Нижнюю Германию, затем на Восток. Никогда не одержавший больших побед силой оружия, он добился множества их на дипломатическом фронте, благодаря присущим ему терпению и осторожности. Со времен Августа ни один римский полководец [287] не располагал таким числом войск на такой обширной территории. Выходец из самых знатных семей Домициев Корбулов, он был, скорее всего, родом из Центральной Италии. Среди своих родных и сводных братьев — его мать выходила замуж шесть раз — он насчитывает П. Суилия Руфа, а также Милонию Цезонию, супругу Калигулы в 40 году. Благодаря брачным узам он породнился с ветвью Юлиев-Клавдиев. В глазах Тацита, он образец военного командира, служивший у Юния Агрикколы, а позднее в штабе Траяна. Историк ставит его в ряд «хороших» действующих лиц своего повествования и считает, что тот «способен царствовать». За Корбулоном стояла армия Востока. Но для заговорщиков этого было недостаточно. Они попытались вовлечь в свое дело легатов — наместников Германии и их армию на Рейне. Братья Скрибонии — Руф и Прокула — возглавляли военные силы от Верхней до Нижней Германии. Очень привязанные друг к другу, Скрибонии были известны в 58 году относительной умеренностью и тактом, с которым они установили порядок. На самом деле не известно, насколько серьезно они были вовлечены в заговор. Очевидно лишь то, что, зная о готовящемся заговоре, они не двинулись с места, даже когда Винициан был приговорен к смерти. Причина? Скорее всего, неподготовленность и отсутствие плана действий, предусматривающего выведение войск из провинций. Эта [288] тактическая несостоятельность — большой пробел в намерениях Корбулона. По другим соображениям, военный руководитель предпочел ждать, пока заговорщики действовали в Риме. Вероятно, он вовсе не собирался направлять свои войска против императора, ожидая, когда Нерон будет убит.

Итак, лагерь его брата Винициана, действовавший в Риме, разбит. Корбулон — император и станет его фактическим последователем, у военного нет сына. Может быть, породненная по крови с Юлиями-Клавдиями семья Винициана обязана этим Марку Виницию, мужу прекрасной Юлии Ливиллы, дочери Германика и сестры Гая Калигулы? Его отец Луций Анней Винициан был заговорщиком при Калигуле, и особенно при Клавдии: в 42 году он подтолкнул к восстанию легата Долмации Аррунтия Камиллу. Анней Винициан служил в качестве военного трибуна и временного легата, но сенатором еще не был. Нерон, чтобы убедить Корбулона, пообещал Винициану «дополнение», перевод в разряд сенаторов и даже назначил его консулом, хотя тот никогда его об этом не просил. По возвращении Корбулону поручили сопровождать Тиридата во время его пребывания в Риме. Нерон, как бы ни хотел сохранить верность Корбулону, все-таки не доверял ему. Он не позволил Винициану отправиться на Восток, оставив его при себе как заложника. Наконец, чтобы тесть не рассердился, он приказал, чтобы Винициан [289] сопровождал его во время поездки в Грецию. Вот тут-то Винициан почувствовал страх. Он должен был до отъезда в Рим составить в общих чертах со своим тестем проект заговора против Нерона. В столице его охватывает тревога. Его беспокоят «доверие принцепса» и тень подозрений со стороны ищеек Тигеллина и Нимфидия Сабина. Очень скоро он почувствует необходимость действовать. Кто его сообщники? Конечно, члены двора и среди них кое-кто из сопровождающих императора в Грецию. Намек Светония на Беневент вполне прозрачный, именно здесь, в этом итальянском городе, по дороге в Грецию, конспираторы рассчитывают уничтожить Нерона. Они торопятся и хотят нанести удар до того, как Нерон достигнет Эллады, где он так популярен, но не успевают завершить план: поддержка провинциальных армий на сто процентов подтверждена не была. Больше того, они опасались предательства. И справедливо, так как их проект провалился.

Они были быстро разоблачены, арестованы и убиты: может быть, в Риме, а может, уже в Италии, в самом начале путешествия, где-то в промежутке между последними днями августа и первыми — сентября.

Пусть этот заговор был менее значительным, чем заговор Пизона, по степени подготовленности. Светоний прав, подчеркивая это. Он прошел через не менее волнующие этапы, активное участие членов нероновского кружка, с одной [290] стороны, большой провинциальной армии — с другой. Нерон, поглощенный подготовкой к своему путешествию, кажется, не оценил все значение этого заговора, в частности насколько серьезно пособничество крупных военных начальников. Однако принцепс примет серьезные меры. Прибыв в Грецию, он приглашает, в помпезных выражениях, Корбулона присоединиться к нему. Уже собравшись ехать, Корбулон получает приказ покончить с собой. И полководец покончит с собой, воскликнув: «Я это заслужил!» или «Я этого достоин!» Достоин чего? Умереть за то, что был разоблачен в заговоре? Или за нарушение воинской клятвы? Или за слишком большую доверчивость к похвалам императора и за то, что его отдалили от войск, которые должны были восстать? Этого никто никогда не узнает, но вторая гипотеза кажется нам достоверной.

Вызванные в Грецию братья Скрибонии тоже были приговорены к самоубийству. Сообщники Винициана из среды известной сенаторской аристократии и сочувствующие ему были уничтожены. В Риме убили или принудили к самоубийству Марка Лициния Красса Фруджи, консула в 64 году, и Квинта Сульпиция Камерина, бывшего проконсула Африки, а также его сына — всех по приказу вольноотпущенника Гелия.

Наконец, это дело способствовало усилению ненависти Нерона к сенаторам и желанию отстранить [291] их от управления некоторыми провинциями. Что касается Корбулона, то его память обессмертят большое число античных писателей и его вторая дочь Домиция Лонгина, которая в 70 году станет женой Домициана, будущего императора.

Принцепс, монарх, император — титулы государя в Римской империи говорят о многом, главное, они показывают границы возможностей. Вместе взятые, они образуют императорский образ. Но слова не всегда передают все значения. Между названием власти и ее исполнением лежит множество расхождений, отклонений и напряженности, которыми определяются отношения государя и его подданных. Основная определяющая в этой совокупности — усиление абсолютизма. Императорская власть давно искала возможность изменить отношения принципата и монархии, считая, что они не соответствуют друг другу, но опасалась затронуть чувства римлян к институту, восстанавливающему Республику и концентрирующему власть в руках одного человека, принцепса, «первого сенатора». Некоторые современные историки допускают ошибки, говоря о «диархии» Августа и монократии. Тацит точно знал, с какого времени римляне начали [292] жить при монархии: после битвы при Акциуме — 31 год до н. э. Так пишет он по этому поводу: «В интересах мира нужно доверить власть одному человеку».

В самом Риме Октавий Август располагал уже всеми прерогативами трибуна плебса: неприкосновенный, он мог по своему усмотрению арестовывать римлян, а также отменять решения, вынесенные сенатом, или защищать их. Уверенный, что он этого и хотел в своей гражданской власти в пределах Вечного города, он мечтал о власти военной в пределах всей Империи. Действительно, второй рычаг власти принцепса — это империя, командование армией, прямое администрирование некоторых провинций и фактический контроль за ними, а также за провинциями, некогда управляемыми сенатом. Эта власть сейчас называется императорской, римский народ доверяет ее принцепсу в определенных законных рамках. Сенат также необходим. Но его реальная сила основывалась на желании армии быть под командованием императора. Светоний предпочитает ссылаться на «день империи», т. е. овации императору со стороны армии, более бурные, чем в «день принципата», определенный сенатом.

Позднее Адриан Фаворин, которого друзья упрекнут в том, что он более эрудирован, чем император, ответит, шутя: «Я должен поверить в то, что умнее меня лишь тот, у кого есть тридцать легатов». Наконец, к этим двум властям [293] присоединится третья: моральное превосходство императора, который относится к своим подчиненным как хозяин и отец всей империи. Понемногу принципат становится, как подчеркивает Тацит, «властью». Эти изменения, этот вид власти, императорский «вид» появляется при Нероне. Некоторые звания остаются — Цезарь, Август, например. Но Нерон объявляет себя еще и сыном Клавдия и упоминает Друза Германика, отца последнего. И если он забывает, что, по матери, он потомок Германика, то всегда ценит свою отцовскую линию, свою принадлежность по усыновлению к Юлиям-Клавдиям. Его консулаты — важный момент в правлении, означают следующее: в 55 году восхождение на престол, 57-58 — попытка провести перед сенатом свой проект налоговой реформы, 60 год — необходимые разработки для укрепления неронизма, и, наконец, 68 год — консулат перелома. К тому же наречен «Отцом Отечества» — и это в 56 году, в год «милосердия». Тут не просто совпадение, с точки зрения Сенеки, император — это мастер, философ, более того, глава над всем и вся. Остается «император», который используется в качестве cognomen — предваряющего титул, как Цезарь, Август. Тиберий этого не принял, его последователи тоже, в том числе Клавдий, все они предпочитают традиционное Цезарь. Нерон в начале правления поступает так же. Однако в 60-61 годы в некоторых документах перед его [294] именами появляется титул autocrator — греческое написание слова «император». Слово частично заимствовано из греческого; причем в узком смысловом значении, да и название автократор меньше всего выступает как предваряющее имя, скорее, оно воспринимается своего рода прозвищем, свидетельствующем об авторитете Нерона. В 66 году по случаю приезда Тиридата все меняется: толпа приветствует Нерона, называя его император. Оба титула — император и автократор — будут теперь сопровождать имя императора как предваряющие, о чем засвидетельствовано документально в Риме и других местах.