Из дверей летели узлы, чемоданы, мешки. Женщины кидались словно в море с тонущего корабля — плашмя. Которые понахальнее, лезли прямо по головам. Старухи Христом богом просили вызволить их из тамбуров, совали кому-то свои мятые трешницы.

Зашныряли юркие прилично одетые юнцы. Зазевался пассажир — и от рюкзака на плечах только лямки. Ахнет — да поздно, рюкзак уж у напарника. А тот нырнул под вагон — ищи ветра в поле. Юнец же стоит рядом с распростертой в беспамятстве жертвой и невинно хлопает глазами. Что ему чужое горе, когда он про себя не знает — доживет ли до утра? То ли при попытке к бегству догонит пуля военного патруля, то ли при дележе добычи хмельной сотоварищ всадит под лопатку финский нож…

Ревут перепуганные ребятишки; вопят истошно бабы; мрачно матерятся, проклиная все на свете, мужики; раздавая налево и направо тумаки, надрываются в старании стиснутые в дверях проводницы. Покуривает в сторонке осипший за день постовой. Ему проще: он уже получил свою долю от белобрысого юнца.

Как умудрились выгрузиться, Венка не мог понять. Но факт оставался фактом: тяжеленные мешки, как верные псы, смирно лежали у его ног.

Мать стояла жалкая, растрепанная. У Венки же, как у волчонка в предвкушении опасной игры, вспыхнул азарт. Он сделал неожиданное открытие: мать, оказывается, слабенькая! И ответственность, значит, теперь на нем. Как древний воин на поверженного врага, поставил ногу на один из мешков. Подумал: «Знай наших!»

Холодное солнце скрылось. Состав, поскрипывая железом, ушел. И тут же подали другой. Из вокзала повалил народ. «На Муром! На Муром!» — послышались голоса.

Облюбовали ближний вагон. Соня протиснулась в тамбур впереди деревенских баб в лаптях, которые никак не могли наладить между собой очередь. Венка подал ей чемодан. А возле мешка закрутился как собачонка около горячего куска мяса: сладко, да колется.

— Товарищ командир, подсобите, а? — польстил он обращением проходившего мимо солдата. Тот, ни слова не говоря, взялся за веревки. Раскачали, мешок гулко плюхнулся в тамбуре. Венка шустро кинулся ко второму. Но солдат, поеживаясь, засунул руку под шинель и стал растирать плечо. «Дернула же нечистая!» — проворчал и ушел. «Раненый», — подумал Венка с сожалением и стал прикидывать, как быть дальше.

— Веня! Веня! — услышал он вдруг отчаянный крик матери. — Чемодан укра-а-ли!

Мелькнуло перекошенное страданием ее лицо. Сообразив, что в эту дверь вор не пойдет, Венка метнулся к дальней. Пока бежал, думал: в чемодане не ахти какое богатство (цветастое платье, пара теплого белья для отца, кулек картошки, которую дала на дорогу старушка), но сам факт, что какая-то сволочь на глазах вырывает из рук последнее, подхлестывал к действию.

Поднялся на ступеньки — заперто. Поднырнул под вагон: с другой стороны — тоже. Значит, чемодан в вагоне. Вернулся к тамбуру, где бабы все еще толкались бестолково, как куры около узкой щели, и остолбенел: мешка не было. Венку затрясло: что же это делается на белом свете?

Вдруг увидел: убегает вдоль состава, сгибаясь под ношей, мужик. Вот остановился, сбросил ношу, полез под вагон…

Венку будто кто стеганул. Уж что-что, а бегать он умел! Из-под вагона тянулась к мешку красная в ссадинах пятерня. В другое бы время Венка, наверное, побоялся, но теперь, разгоряченный, цепко схватил мужика за пятерню. Тот вырос перед ним, высоченный и злобный.

— Ты что же это, гад ползучий, а? — закричал Венка в испуге, надеясь на всякий случай привлечь внимание. — Ты что же это, харя твоя поганая, а? Люди воюют, а ты… Фашист! Вот ты кто!

— Но-но! Так уж сразу и фашист, — добродушно пробурчал мужик и ткнул Венку в подбородок. Мелькнула в рукаве сизая закровенелая культя. — Сейчас вот врежу по загривку, узнаешь, фашист я ли кто… — Еще раз ткнул культей. — Однако скоро отправительный… Твой багаж?

— Мой… чей же… — оправившись от испуга, промямлил Венка.

— Тогда помогай! — Мужик взялся за веревку, поволок мешок. — Что там у тебя? Брюхо надорвешь…

— Соль… Техническая. Из Игумнова. Может, слышали?

— Ишь, похрустывает… — Спросил: — Отец воюет?

— Воюет, как же? Ездили вот к нему. Да не застали…

— Игумнов, говоришь? Значит, отца под Москву, не иначе! Значит, собираются наши! Теперь карауль, парень, что скажет по радио товарищ Левитан!

Спрыгнув с подножки, к ним заспешила Соня.

— Спасибо, мил человек! Вот спасибо, подмог… Мужик рванул мешок на грудь, скинул в тамбур.

— Извини, сестренка, — сказал, переведя дух. — Я ведь думал, спекулянта зацепил… Пнул, вроде сахар. Ей-богу! Думал, спекулянт… Я им, сволочам, покою не даю!

Мерно постукивали на стыках колеса. От мерцания свечки все в вагоне казалось по-домашнему уютным, покойным. Настроение у Венки — лучше не надо. Мешки в надежном месте — под сиденьем. Чемодан нашелся, когда засветили фонари. Может, вора и не было, может, кто-то в темноте принял за свой. Венку это ни капельки не волновало. Он думал о том, что на зиму им теперь чихать с самой высокой колокольни. Для уверенности постукал валенком по мешкам.

…Проснулся от шума. Вагон, словно растревоженный улей.