Ох, как жалел Венка, что не обзавелся табачком! Перекур — узаконенная передышка. Стоять же без дела, когда вокруг все гудит, горит, орет, — срамота.

— Вена… — негромко позвали сзади, и Венка не раздумывая швырнул в кучу металлолома осточертевшую кувалду. Обернулся.

Неожиданно строгая и официальная, протягивала ему стакан с газировкой Линочка.

— Попей… — сказала она просто, по-домашнему.

Венка рукавицей смахнул со лба пот, взял из рук Линочки стакан. Пока пил, думал: а как потом, когда газировка кончится, как потом замаскировать свою радость, готовую выплеснуться наружу от этого ее душевного «Попей»?

— Устал? — спросила Линочка грустно.

— Еще как! — невесело похвастался Венка и вдруг непроизвольно, на одном дыхании, выпалил: — В клубе новое кино! Про любовь, говорят… Сходим?

Заалел на щеках у Линочки румянец, затрепетали от смущения ресницы.

— Только не вздумай беспокоиться о билетах! — сказала она, не поднимая глаз. — У меня тетя в клубе контролером…

Позабыв про стакан, убежала. А Венка смотрел вслед и неуважительно думал о начальстве, из-за которого когда теперь представится возможность вырваться в клуб.

На другой день его послали под настил. Сунули в руки зубило и молоток и велели прорубить отдушину в перегородке.

Под настилом не повернуться. Над головой грохот: по настилу что-то перекатывали, кантовали, волокли. Перегородка вибрировала, и Венка, пока приноровился, сбил в кровь все пальцы.

— Ты скоро, черт рыжий? — Кто-то дернул его за штанину. — Вылазь немедля! Бригаду держишь…

Венка задом-задом, как рак, выполз.

Широченный в плечах бригадир ремонтников, нервно подбрасывая и ловя гаечный ключ, сердито покашливал.

— Это ты вчерась кувалдой играл?

Венка кивнул.

— А почему тут уснул? Устал — скажи. Мы, что ли, без понятиев?

— Несподручно… — Венка показал на избитые в кровь руки.

— Было бы сподручно, автогеном чиркнули. А то тебя поставили, рыжего. Где робишь-то?

— На стане…

— Охота тебе жариться на стане? Переходи к нам! У нас работа веселая. Переходи… Нам такие рыжие нужны.

— Я и на стане нужен! — осмелев, огрызнулся Венка. — Кувалдой махать всяк горазд… Ты попробуй заготовкой огненной совладеть.

— Некогда мне с тобой, — обрезал бригадир. — Несподручно, говоришь? Сейчас замену поищем… Эй, дружок! — окрикнул он проходившего мимо рабочего.

Тот подошел, чумазый до самых бровей, в промасленной, как и у всех ремонтников, фуфайке. Снял рукавицы и неожиданно протянул Венке руку.

— Здорово! — сказал и заскалился.

И тут только Венка узнал — Мурзилка!

— Ты что, носом-то пахал, что ли? — отвечая на рукопожатие, засмеялся Венка.

— Знакомые? — спросил бригадир и, не дожидаясь ответа, приказал: — Давай, Малышев, под настил, закончь отдушину. А ты, рыжий, помоги вон тому интеллигенту смазку с валков убрать. — И он показал на начцеха, который копошился около огромных ящиков, привезенных утром со склада.

— Давно в бригаде? — спросил Венка, когда бригадир, пошумливая и раздавая налево-направо указания, зашагал вдоль рольганга.

— Сразу, как из школы ушел… — Мурзилка достал кисет. Закурили.

— Мне от стана, как собачонке от конуры, — ни на шаг нельзя, — пожаловался Венка, — не знаю, из наших на заводе есть кто?

— Борис Егорович… Он меня к себе взял!

— Тоже мне — нашел нашего! — Венка рассерженно швырнул папиросу в сторону.

Помолчали.

— Вчера в механическом доводку строгального станка закончил, теперь вот к вам направили, на нивелировку валов… — сообщил, как бы между прочим, Мурзилка и, видя, что это не произвело на Венку никакого впечатления, спросил: — Ты-то как, ничего?

— Ничего… — отмахнулся Венка.

— Ты это правильно — к прокатчикам подался, — продолжал Мурзилка доверительно, — у них, говорят, тоже — «бронь» надежная. Туда-сюда, глядишь, и война кончится… Верно? — он тихо засмеялся и подмигнул.

Венка вдруг побагровел, на скулах заиграли желваки.

— Не-ет, дурачок я!.. Надо было в детстве тебя крепче лупцевать… Двигай отсюда, покуда я добрый! — по-боксерски коротким ударом ткнул Мурзилку в живот и полез под настил.

В последнюю ночь впервые за всю эту суматошную неделю прокатчиков на авральные работы не поднимали.

Чуть свет, а уж начальству понадобился нагревальщик. Разыскали.

Тот шел напрямик, перешагивая разбросанные трубы, кирпич. Вероятно, догадывался, зачем за ним послали.

— Задувай, Митрич! — начцеха поздоровался за руку. — Не стану зариться на твой хлеб… Задувай! Просушим на малом огне, а вечером поставим на рабочий режим.

Митрич, словно коня на базаре, похлопал печь по стенкам, поднял затвор, заглянул вовнутрь.

Отвернул вентили. В печи зашипело, будто прокололи футбольный мяч: вырывалась из форсунок топливная смесь.