Многие подстрижены наголо. Для этих сегодня решающая комиссия, а завтра — на фронт.

Галька лавировала между сваленными в кучи валенками, упавшими на пол шапками. Дверь впереди распахнулась, и из кабинета вывалился Венка. Босой (из-под штанин свисали тесемки кальсон), он прижимал к голому животу огромные ботинки; на голове — модная кубанка. Смешил резкий переход на шее и руках от бледнехонького, каким было тело без сошедшего за зиму загара, к красновато-шоколадному, каким стали от жара заготовок кисти рук и лицо.

— Ты чего здесь? — удивленно спросил Венка.

— А ты?

— Ты же видишь — комиссия… Время подошло..

— А-а… Понятно… — Галька все еще не могла прийти в себя и стеснительно улыбалась.

— Это ваши девчонки раскудахтались? — ботинками Венка указал на девчат.

— Наши, — подтвердила Галька, понимая, что этого не скрыть.

— Что, тоже на комиссию?

— В госпитале будем дежурить, — ответила Галька, и ей сделалось грустно оттого, что должна говорить неправду.

— А я на заводе, вальцовщиком. У меня «бронь» до конца войны.

— Нравится… на заводе? — спросила Галька.

— Ага.

— Гала! — позвала одна из девушек. — Вызывают! Тебя ждем…

Галька вскинула глаза. Лицо у Венки — не понять: то ли шутит, то ли сердится. Вечно он такой, непонятный!

— Пока? — сказал он и улыбнулся.

— Пока… — ответила она с напускной веселостью и почувствовала себя так, словно осталась в лодке, которую оторвало от берега и понесло бог весть куда; он еще долго будет виден, берег, но уж не добраться до него никогда и ни за что на свете.

После поликлиники Венка забежал домой, переоделся в рабочее, перекусил всухомятку и — бегом на завод; хотелось успеть на горячую обкатку стана.

Заглянул на толчок: пора было разжиться табачком.

Отсутствие денег Венку не смущало. Нехватало, чтобы он добровольно выкладывал свои кровные, честно заработанные! За что? За отраву! Да еще кому — бездельникам, которые наживаются на чужом несчастье.

Подошел к крайнему старику с взлохмаченной бородой. «Как табачок, не суховат?» — спросил и, утопив руку в табак, взял щепотку для пробы. Одновременно давно отработанным приемом зачерпнул мизинцем и безымянным, прижал к ладони сколько удержалось. Растер в щепоти, с видом знатока понюхал. «Копытом отдает!» — дал беспощадную оценку и брезгливо высыпал табак в мешок. Степенно, не суетясь, пошел вдоль ряда; непринужденным движением засунул руку в карман. «Есть на закруточку…» — подумал с веселостью, когда из-под мизинца табачинки струйкой побежали по ладони.

— А у вас, дедуля, как табачишко? — обратился он к пышнотелой краснощекой тетке с толстенной, в палец, самокруткой в зубах.

— Разуй зенки-то! — рассердилась тетка, но и потереть табак, и понюхать позволила.

— Влажноват… Да и нарезан крупно — хоть печку растопляй… — заключил Венка и высыпал табак из щепоти.

— А ты в себя затянись, затянись разок! — запротестовала тетка и протянула чадящую самокрутку. — До самоих мозгов достает, всю дурь из башки вышибает! — заверещала она.

Отвлекая внимание тетки, Венка левой рукой отмахнулся от нее как от надоедливой мухи, а правую — в карман. «Еще на закруточку!» — отметил он, разжимая пальцы.

Насобирав по крохам полновесную горсть, Венка, чтобы поддержать марку серьезного покупателя, в конце ряда свернул цыгарку, закатил глаза от удовольствия, затянулся раз-другой и широким жестом выложил перед ошарашенным хозяином свой последний измятый рубль.

Дымя папиросой заспешил к проходной. А из глубины толчка догонял его звонкий голос Лешки Пряслова:

Настроение у Венки — хоть куда! Ремонт стана закончили в срок. Начцех пообещал при случае дать выходной. Плановичка намекнула, что за этот месяц выйдет неплохой аванс. Врачи попридирались, попридирались, а от факта не уйти: здоров и годен для службы в морфлоте. Но он характер выдержал: в танковые войска — и точка, туда, где братка, и как обещал военком. Одет от теперь — с иголочки: и обувка, и кубанка, и бушлат — надо бы лучше, да некуда. И табачком разжился. Вот только Линочка…

О Линочке вслух не вспоминали. Было стыдно смотреть друг другу в глаза. Из-за каких-то талонов, господи!.. Да пропади они пропадом, эти горячие обеды! Лично он теперь во веки веков не пойдет в заводскую столовую.

И ведь поднялась же у какой-то сволочи рука!

Бригадой подумали было установить в столовой негласное наблюдение, но, взвесив все за и против, от этой затеи отказались.

Столовая кормит во все три смены. И не только прокатчиков, но и мартеновцев, и кочегаров из паросилового цеха — да мало ли кого еще. Попробуй, проверь каждого! Да и кто это позволит, проверять. Потом подумали, подумали и решили: украсть некому, просто Линочка спрятала талоны подальше, да и забыла, бедняжка, куда…