Отец Иннокентий продолжал рубить икону, словно изводил ее на лучины, и каждый удар отзывался в Серже как кровоизлияние в мозг. Топор вонзался в череп, глаза заливала красная горячая гуща, боль была нестерпима, и он видел, как осыпаются с иконы разноцветные лепестки, разлетаются, словно бабочки, ангелы, святые и праведники. Топор крушил ворота, ведущие в райскую страну, разрубал дорогу, покрытую осенними листьями, серебряными снегами, алыми и голубыми цветами, оставляя рытвины, через которые нельзя перебраться. Наносил удары по темной избе, в которой мама и бабушка который уж год поджидают ненаглядного сына и внука. И теперь их встреча становилась невозможной, и от этого – невыносимое горе, сухое, без слез сотрясение груди, и такое чувство, что кровь течет из глаз, из ноздрей и ушей и голова разваливается на множество разрубленных ломтей.

Служитель поставил среди обломков иконы металлический сосуд. Стал сыпать в него порошки, крошить сухие коренья, лить неведомые растворы. Над сосудом задышало едкое зеленоватое свечение. Служитель поднял один из светильников, и в сосуд потекла тонкая струйка огня.

С шипением и грохотом, как взрыв, прянул из сосуда красный шар пламени. Поднялся в купол храма, расширяясь, выплескивая протуберанцы, словно огненное чудовище размахивало руками и крыльями, танцевало в воздухе, и святые и праведники, апостолы и пророки на алтарных иконах кричали от ужаса, заслонялись от адского огня.

Отец Иннокентий шагнул к послушнице. Рванул вниз ее траурное облачение, обнажая белые плечи, сочные груди, сияющий, как мрамор, живот. Огладил ее всю от сосков до темной кудели лобка. Жадно впился губами в хохочущий алый рот. Она дрожала белой шеей, отбрасывала рукой за спину стеклянно-черные волосы. Вырвалась из объятий отца Иннокентия, пробежала босиком в темный угол храма, накинула на голое тело меховую шубу до пят и выскользнула из церкви на улицу. Ее счастливый смех таял за воротами церкви.

Отец Иннокентий сорвал облачения с другой послушницы. Ослепительно сверкнуло молодое белое тело. Огненно и жгуче засверкали глаза. Хлынули на плечи стеклянные черные волосы. Отец Иннокентий целовал ее в хохочущие красные губы, в соски, в дышащий живот. Обнимал ее колени, припадая золотой бородой к дрожащим бедрам. Женщина оттолкнула священника, босая, не касаясь пола, скользнула в темный угол. Развевая шубу, выбежала из храма, в синий морозный воздух с фиолетовыми фонарями. Две ведьмы неслись в ночном небе среди призрачных реклам, туманных лучей, как огненные кометы.

Серж, потрясенный, выбежал из храма, видя на ледяных степенях ртутные отпечатки босых женских ног.

Ночная Москва казалась светящейся ядовитой медузой, в которой переливались тлетворные капли света. Каждая молекула этой медузы была средоточием зла. Щупальца погружались в подземный мир, где томились невольники, совершались казни, творились чудовищные обряды. А студенистое тело, синеватое, туманное, кишело множеством призрачных существ, которые гнездились в каждой смертоносной поре, в каждой хлюпающей ядом частице.

Все обитатели города были больны и отравлены. Все умножали зло. Серж чувствовал это зло как пульсирующее поле, которое сгущалось и разрежалось, мерцало радиоактивной пылью, жгло невыносимой болью. Сгустки зла были окружены прозрачными оболочками, светящимися нитями, тонкими сосудами, по которым отрава перетекала от одного сгустка к другому, складывалась в новые сгустки и ядра, неуклонно распространяясь, захватывая все больше пространства.

Средоточием зла, откуда, как из опухоли, распространялись гибельные метастазы, было жилище карлика. Дворец Керима Вагипова, который Серж случайно обнаружил во время своих обморочных скитаний. И туда, к Зачатьевским переулкам, повлекли его морозные, пропитанные ядом улицы.

Он шел по Остоженке, среди брызгающих ядовитых огней, туда, где светился золотой отравленный купол. Светофор жонглировал красными и зелеными яблоками. Автомобили то скапливались перед светофором, как слизистые рыбы, то вновь скользили среди ночных ресторанов и клубов, перед которыми стояли похожие на генералов швейцары. Особняк Керима Вагипова, озаренный голубоватым светом, трепетал, мерцал, переливался, и казалось, по стенам ползут и извиваются водянистые черви, проталкивая сквозь свои скользкие тела капельки мертвенного света. Ворота в особняк были наглухо закрыты. С фасада зорко смотрели глазки телекамер. Серж торопливо прошел, вернулся на Остоженку, к светофору.

И опять, как день назад, в то же ночное время, к светофору подлетела черная, с серебряным отливом «бентли» в сопровождении огромного, как вагон, «мерседеса» охраны. Застыла на мгновение. Стекло опустилось, и знакомое лицо тата, переливаясь зеленым, голубым и оранжевым, словно кожа хамелеона, показалось, обратив глаза в небо, где неслись две туманные кометы. Две неистовые ведьмы.

Машины рванулись, повернули за угол. Серж, поспешивший за ними, успел заметить, как исчезли они в воротах дворца, – и черви на стенах брызнули ядовитым пламенем.